Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 11)
— А в Москве — Ленинграде слишком много логики?
— Здесь важна даже не логика, а просто внешний момент. Это просто очень «человеческие» города и поэтому в мировоззрение их населения вмешивается много «человеческих» дел. Когда живётся слишком хорошо, всегда начинаешь неуёмно хвататься за «человеческое». А сибирскому человеку терять, в общем, нечего.
Примерно с этого момента, с начала декабря 1988 года, когда «Оборона» впервые выступила в Москве на фестивале «СыРок» в Измайлове, а Егор дал большое интервью Сергею Гурьеву, и начался уже настоящий всесоюзный культ ГО и Егора Летова, их всенародная слава. Именно тогда мы и познакомились с Егором, познакомил нас, собственно, Гурьев, в фойе после концерта. Дальше всё развивалось стремительно.
1989
Егор Летов:
Сейчас не имеет смысла заниматься роком
Егор Летов не хочет быть пророком. Тем не менее он очень ясно представляет себе, что ждёт отечественный рок-н-ролл в ближайшем будущем. Егор Летов не стремится быть звездой и не принимает этику и психологию звёздного статуса, хотя у него для этого есть весьма веские аргументы. Егор Летов недрогнувшей рукой разрушает сложившиеся благодаря масс-медиа стереотипы и мифы, связанные с культурой андерграунда, но тут же воздвигает новые, по своему разумению и рецепту — чем и симпатичен редакции РИО (
Как-то раз (если не изменяет память, в седьмом номере за 1987 год) мы уже предоставляли ему возможность высказаться на наших страницах, но с тех пор утекло немало времени и денег, многие вещи и взгляды изменились или, напротив, приобрели законченность, да и потом, где вы сегодня достанете 11-й выпуск РИО? Его и у редакции-то нет. Вот поэтому-то мы и решили вновь встретиться с Джа Егором (он же Килгор Траут, он же Дохлый, а также много кто ещё). Мы сидим на диване в гостеприимной квартире Филаретовых (они предоставляют «Обороне» кров во время её недолгих залётов в Питер), заваленные растрёпанными выпусками журнала «Maximum Rock`n`Roll» за разные годы. Периодически входят и выходят разные люди. Как кукушка из часов, выглядывает из кухни Фирсов. И действительно, начинают бить часы, заглушая начало беседы. Впрочем, это неважно. Итак,
РИО: Кстати, ты помнишь, как мы встретились в первый раз? На Свердловском рок-фестивале, когда ещё было непонятно, куда всё идёт. Я, собственно, и «Оборону»-то тогда ещё не слышал, просто братец твой что-то между делом рассказывал… Он ведь тоже из Омска?
Е.: Ну да, конечно. У него как получилось? Он был в Новосибирске — ФМШ, Университет. А Новосибирск — это вообще особая история. Там есть Академгородок. Был такой опыт в 60-х: собрали одарённых детей в одном месте, поселили недалеко от города, в общагах, и решили посмотреть, что из этого выйдет. А вышел из этого невиданный в стране процесс духовного освобождения. Такого не было ни в Ленинграде, ни в Москве: что-то типа гражданской войны, забастовки и т. п. Потом всё, в конце концов, разогнали. Постепенно. Братец занимался тем, что привозил отовсюду пластинки, рок. За это его и выгнали. Он перебрался в Москву, квартиру получил, дочка родилась…
РИО: А музыкой он ещё в Сибири занялся?
Е.: Нет, он уже в Москве саксофон купил и стал саксофонистом.
РИО: Я его впервые услышал в 1984 году, на 2-м Рок-фестивале — он тогда с «Аквариумом» играл, был у них биг-бендовый такой период. Курёхин с саксофоном…
Е.: Ага. Курёхин одно время действительно на саксофоне играл.
РИО: На чём он только не играл…
Е.: Не знаю. Мне кажется, что даже не слово как таковое важнее, а то, что за этим словом стоит. Братец — он изначально шёл от классики, от эстетики традиционной, а я, если так говорить, шёл от героической романтики. Когда мне было, наверное, лет четырнадцать, у меня впервые появились идеи неохристианского толка. Я вообще человек общины. То, что я хотел бы делать, — это общинная музыка, общинная философия… А у него наоборот: уклон в некую элитарность. Причём элитарность некого статического толка. Вот он к ней и пришёл в итоге. То, что он сейчас делает, это так называемая новая романтика в джазе, своего рода постмодерн. Авангард не как что-то передовое, что какие-то новые пути открывает, а то, что уже было, но имеет ограниченное распространение и как-то органически из разных чужеродных частей складывается. Собственно, это и точка зрения Курёхина. Вот это нас с братцем и отличает. Это, наверное, ещё более полярные понятия: чувство и идея.
РИО: А не заключен ли в ваших разногласиях некий конфликт поколений? Ведь ты по возрасту гораздо младше нас. И вообще, есть ли в нашем роке конфликт поколений?
Е.: Мне трудно судить, но поколения есть. А себя я отношу к поколению 50-х годов, как ни странно, хотя и родился позже. Просто я начал рано этим делом заниматься — лет в восемь, когда я первый раз услышал рок. Естественно, от братца. Вообще-то он рок не слушал, всегда его… презирал, что ли. Но как-то раз привёз пластинки Shocking Blue, Led Zeppelin, «Revolver» битловский… Когда я их услышал, на меня они так подействовали, что всё прямо сразу поехало. Я стал записывать рок и жил на этой музыке лет десять. Для меня, наверное, это было самое счастливое время. Поэтому я себя причисляю к поколению тех лет. Все мои друзья сейчас — это не ровесники, а люди под тридцать. Я с ними только общий язык нахожу.
РИО: А ведь это поколение далеко не однородно. Поколение, которое БГ назвал «поколением дворников и сторожей», фактически перестало быть единым целым.
Е.: Сейчас всё, по-моему, перестало быть единым целым. Энтропия растёт. Сейчас бессмысленно говорить о каких-то направлениях или движениях. Ни одно из них сегодня не существует в чистом виде. Как вера некая, когда люди верят в то, что делают.
РИО: Я замечаю, что молодые группы Ленинграда (вне зависимости от художественных достоинств) всё-таки держатся вместе. Даже помогают друг другу, как в старые времена: инструменты дают, записываются вместе. Какая-то общность ощущается…
Е.: А это, знаешь, на каком уровне? На уровне внешних признаков: не что играть, а как. Обычно всё сводится к тому, что они ориентируются на какой-то тембр, какую-то гитарную технику… Такой-то перебор или другой. На нечто среднее между Smiths и Public Image. Причем Public Image считается верхом крутизны. Самым авангардом. А вопрос «зачем это делать?» или «что этим можно сказать?» вообще не стоит. Изначально.
РИО: Просто сейчас другое время. Быть может, каждое новое поколение музыкантов ищет себе инструмент, с помощью которого оно передаёт своё ощущение мира. В джазе таким инструментом была импровизация… Погоди, мне по этому поводу сейчас такая мысль пришла в голову: ведь вопрос «как выражать?» приходит естественно после вопроса «что выразить?», и решается он обычно сам собой.
Е.: Нет, я сейчас о другом. Возьмём, к примеру, Запад. Там сейчас много общностей музыкантов, которые в творчестве постоянно используют какой-то свой архетип: Blast First, например, или те же 4 A.D. Они играют тембрами, бесконечно варьируют их, обыгрывают как-то. Для них это свой способ выражения мироощущения. Трудно предположить, что за этим стоит коммерция.
РИО: И всё же, мне кажется, это коммерция, но на другом уровне. Коммерция не денежная, а социальная, что ли, духовная. Может такое быть?
Е.: Мне трудно для себя этот вопрос как-то однозначно решить. Знаешь, это как с музыкой, которая приходит на смену тому, что любишь. Сначала всегда кажется, что это просто шум, noise pollution. Я уже думал на эту тему. И тоже подходил таким образом: допустим, что я чего-то просто не понимаю. Но мне не кажется, что всё, что идёт на смену тому, что я люблю, — плохо. Плохая музыка. Нет, она не плохая, но её нужно как-то иначе называть. Не рок.
РИО: Давно уже ясно, что термин «рок» потерял всякий смысл.
Е.: Петя Мамонов использует выражение «современная музыка». Хорошая современная музыка и плохая современная музыка
РИО: То, что мы условно называем роком, — вся современная массовая музыкальная продукция — быстро меняется. Есть некий рубеж, фронтир, на котором идёт поиск и быстро окостеневающие тылы. Потом эту почву можно рыхлить, перепахивать и сажать, как Буратино, доллары. Впрочем, можно и рубли.
Е.: Рок действительно закончился. Дошёл до финишной точки эволюции. Причём это произошло в последние два года. До этого ещё шло какое-то развитие андерграунда, а сейчас всё выродилось в тот же попс. Просто разные установки действуют: если панк — то это хард-кор, авангард всякий, rock-in-opposition превратился в неоиндепендент типа 4 A.D. Ввиду этого сейчас нет смысла заниматься роком. Можно заниматься религиозной практикой, экологическими проблемами, хэппенингом… Или нужна другая форма для облечения прежней идеи — не музыкальная, а — я не знаю — принципиально новая.
РИО: Раньше считалось, что каждые десять лет появляется принципиально новая эстетическая модель. Между ними могут уложиться две-три ступеньки меньшего масштаба. А сейчас — со времени панк-бума прошло десять с лишним лет, а новой «новой волны» нет. Только такое… размельчение жанров на крохотные ручейки.