Алексей Кирсанов – Сквозь Метель (страница 1)
Арон Родович, Алексей Кирсанов
Сквозь Метель
Глава 1
Снег шёл четвертые сутки. Не стихал, не сбавлял хода. Это был не обычный питерский снегопад – мокрый, рыхлый, быстро превращающийся в слякоть. Этот сыпался ровной, плотной пеленой, без пауз, без просветов. Он не таял. Он копился.
Вадим Ершов стоял у окна своей однокомнатной квартиры на седьмом этаже панельной высотки в Купчине и курил. Окурки давно переполнили стеклянную пепельницу, но он всё равно затушил очередную «Беломорину» об её край. Внизу, во дворе, сугробы уже поднялись выше окон первого этажа. Из-под белого одеяла торчали крыши машин, смутные очертания детской площадки. Две берёзы у подъезда согнулись под тяжестью, вот-вот рухнут.
Он откинулся от стекла, почувствовал холод, идущий от него. Батареи едва грели. В комнате было не больше двенадцати градусов. Вадим натянул на футболку поношенный свитер, подошёл к столу, разбросанные по нему чертежи метротоннелей отодвинул локтем. Включил ноутбук. Индикатор питания мигнул и погас. Электричество снова отключили. Наверное, надолго.
Холод ощущался не как мороз, а как отсутствие тепла. Он не щипал кожу, не кусал, не жёг – просто медленно вытягивал силы, будто из помещения кто-то незаметно откачивал энергию. Вадим сжал пальцы в кулак, разжал. Движение далось с усилием, словно суставы загустели. В таком состоянии человек сначала перестаёт думать о будущем, потом – о времени, а потом начинает экономить движения.
Он подошёл к раковине и повернул кран. Вода пошла тонкой струёй, почти прозрачной, но не холодной – ледяной. Пальцы свело мгновенно. Он закрыл кран и вытер руки о штаны. Давление падало. Значит, насосные станции тоже начали сдавать. Ещё не авария, но тревожный звоночек. В системах так всегда: сначала мелочи, потом лавина.
Газовая плита работала, но пламя было неровным, жёлтым, словно задыхалось. Он поднёс к конфорке ладонь, задержал её на секунду дольше, чем следовало. Тепло ощущалось пятнами. Это тоже был признак. Когда давление в системе нестабильно, пламя первым начинает вести себя неправильно.
Вадим вернулся к окну. Снег продолжал идти. Ровно, плотно, без пауз. В памяти всплыл старый объект – участок тоннеля, где из-за неверного расчёта нагрузок бетон начал «ползти». Не обрушился сразу. Сначала пошли микротрещины. Потом едва заметные деформации. И только потом – хлопок, пыль, тьма. Тогда их успели вывести. Здесь – выводить было некому.
Он не удивился. С первого дня, как начался этот снег, Вадим понял – это не погода. Это системный, тотальный крах.
Он был инженером-метростроевцем. Двадцать лет в грунте, в тоннелях, среди бетона и металлических крепей. Он мыслил категориями нагрузок, давления, точек отказа. И сейчас он видел не снегопад, а последовательный отказ всех систем жизнеобеспечения города.
Сначала отказала авиация. Со второго дня замолкло Пулково. Ни вылетов, ни прилётов. Потом перестали ходить поезда с Московского вокзала. Он слышал гудки тепловозов, пытавшихся пробиться через заносы, но они звучали всё глуше, реже, а потом и вовсе стихли. Общественный транспорт встал на второй день. Автобусы и троллейбусы застряли на маршрутах, их постепенно заносило. Машины скорой и МЧС ещё пытались пробиваться, но их сирены слышно было всё дальше, словно город сжимался под натиском белого безмолвия.
Самое тревожное – молчали снегоуборочные машины. В первые часы они ревели по ночам, пытаясь очистить основные магистрали. Звон металлических скребков по асфальту, рёв дизелей. Потом их рёв стал прерывистым, хриплым. А к концу третьих суток наступила полная тишина. Только шорох падающего снега.
Город не был рассчитан на такую нагрузку. Ни один город в мире не был рассчитан на бесконечный, непрекращающийся снегопад. Крыши рухнут первыми, думал Вадим. Потом линии электропередач. Потом водопровод и канализация замёрзнут. И всё.
Он подошёл к окну снова, прижал лоб к холодному стеклу. Напротив, в таком же панельном доме, в окнах мерцали огоньки свечей, фонариков. Люди сидели по норам, ждали. Чего? Чуда? Приказа? Вадим не верил ни в чудеса, ни в приказы. Он верил в цифры, в расчёты, в предел прочности материалов. И предел был превышен.
Его телефон умер утром. Сеть легла ещё вчера. Интернет пропал позавчера. Последнее, что он успел прочитать, – панические посты в соцсетях, фото занесённых дворов, мольбы о помощи. Потом связь оборвалась.
Он потянулся за рацией. Старый «Кенвуд», который брал всегда на объекты. Включил. Шипение эфира. Ни одного внятного сигнала. Обрывки разговоров, крики, мат. Кто-то пытался координировать что-то на частоте МЧС, но голос был полон помех и отчаяния: «…на Кировском проспекте… требуется эвакуация… нет горючего… повторите…» Потом и это смолкло.
Вадим выключил рацию. Экономить батареи. Он оглядел квартиру. Однушка, сорок метров. Книги по тоннелестроению и геологии на полках. Минималистичная мебель. Фотография на тумбочке – он молодой, в каске, на фоне проходческого щита «Аврора». Больше личного ничего не было. Развёлся пять лет назад, детей нет. Родители в другом городе. Связи с миром – ноль.
Он понял, что нужно действовать. Сидеть и ждать – значит замёрзнуть здесь. Нужно спускаться. В метро. Там тепло. Там есть резервные генераторы, запасы, инфраструктура. Там можно продержаться.
Он стоял посреди комнаты и прислушивался. Не к звукам – к их отсутствию. Дом жил всегда: скрипел, щёлкал, гудел. Сейчас он молчал. Это было плохое молчание. Такое же он слышал перед авариями, когда системы ещё формально работали, но уже не держали нагрузку.
Ждать означало довериться внешнему управлению. А внешнего управления больше не существовало. Даже если кто-то там, наверху, ещё пытался что-то делать, до этого дома, до этой квартиры, до этого двора их решения уже не дотянулись бы. Слишком много промежуточных звеньев. Слишком много отказов.
Мысли работали чётко, без паники. Инженерный расчёт. Городская инфраструктура – пирамида. Основание – метро, подземные коммуникации. Верхушка – всё, что на поверхности. Когда верхушку сносит, основание ещё держится. Нужно уйти в основание.
Он начал собирать рюкзак. Два фонаря с запасом батареек. Нож складной, мультитул. Аптечка – бинты, йод, обезболивающее, антибиотики. Свечи, зажигалки. Сухой паёк – несколько банок тушёнки, галеты, шоколад, соль. Термос он заполнил последним кипятком из чайника – газ ещё работал, но слабо. Из одежды – запасные носки, тёплое термобельё, шапку-балаклаву. Рацию. Паспорт и трудовую книжку сунул на дно – по привычке.
Потом надел самое тёплое – непромокаемые штаны от рабочего костюма, толстый свитер, сверху – зимнюю куртку. Сапоги с термостойкой подошвой. Проверил карманы. Деньги лежали пачкой. Он посмотрел на купюры, усмехнулся и оставил их на столе. Бумага. Теперь она годилась только на растопку.
Последним делом снял с ключей брелок – крошечную копию щита тоннелепроходческого комплекса. Подарок коллег к юбилею. Подержал в руке, ощутил холодный металл. Символ его работы, его жизни под землёй. Сунул во внутренний карман куртки.
Он выглянул в подъезд. Тьма, тишина. Лифт не работал. Спускался по лестнице, освещая путь фонарём. На площадках стояли вёдра с песком – видимо, пытались бороться с возможными пожарами от свечей. Пахло сыростью и страхом.
На первом этаже, у выхода, он наткнулся на соседей.
Чуть поодаль, у почтовых ящиков, стоял ещё один мужчина – плотный, лет сорока, в тонкой куртке и домашних тапках. Он нервно мял в руках телефон, будто надеялся, что тот внезапно оживёт.
– Связь появится, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Утром всегда чинят. Это просто перегрузка.
– Утром будет ещё больше снега, – спокойно ответил Борис.
– Вы что, правда собрались выходить? – мужчина посмотрел на Вадима с откровенным недоверием. – Это же безумие. Там же… – он махнул рукой в сторону двери. – Там сейчас ничего нет.
– Там есть пространство, – сказал Вадим. – И шанс.
– А тут? – голос мужчины сорвался. – Тут дом. Стены. Здесь хоть понятно.
– Здесь понятно, как именно мы замёрзнем, – ответил Вадим.
Женщина с третьего этажа, что обычно жаловалась на шум и мусоропровод, вдруг всхлипнула.
– Я никуда не пойду, – сказала она. – У меня кошка. И я одна. Я здесь останусь.
Никто её не уговаривал. Это было лишним.
Дальше было несколько человек, кучковались в темноте. Узнал пожилую пару – Мария и Борис, инженеры на пенсии. Женщину по имени Ирина с сыном Алёшей. И ещё одну соседку, которую видел в лицо, но не знал по имени – молодая, в очках, с напряжённым, умным лицом. Биолог, кажется. Катя.
– Ершов! – окликнул его Борис. Старик держался прямо, в старой, но добротной дублёнке. Лицо спокойное, будто высеченное из гранита. – Куда собрался?
– Вниз, – коротко ответил Вадим. – В метро.
Раздался скептический хмык. Это была Катя. Она смотрела на него с нескрываемым недоверием.
– В метро? Там темно, там нет воздуха. Там уже наверняка полно таких же отчаянных, как ты. Или тех, кто похуже.
– На поверхности темнее, – сказал Вадим, не глядя на неё. – И холоднее. А в метро есть аварийные системы. Тепло. Генераторы.
– На какой срок? – в её голосе звучал вызов. Голос учёного, требующего данные. – Генераторы работают на топливе. Топливо кончится. Воздух фильтруется системами вентиляции. Которые тоже отключатся.