Алексей Кирсанов – Сквозь Метель 5 (страница 2)

Катя подошла к прилавку, заглянула за него. Ничего. Пусто. Полки, где когда-то лежали шоколадки и чипсы, сейчас пустовали, только пара пакетов с истёкшим сроком валялась в углу, и содержимое их давно превратилось в ледяные монолиты. Кто-то давно всё выгреб, ещё в первые дни или месяцы после катастрофы, когда люди бежали из городов и сметали всё, что можно было съесть или сжечь.

— Топливо, — напомнил Вадим, направляясь к двери, ведущей на улицу, к колонкам.

Снаружи ветер усиливался, позёмка стелилась по земле, заметая следы, и стирая любые доказательства того, что они здесь были. Вадим подошёл к первой колонке, постучал по корпусу. Глухо. Лёд и металл. Он попробовал поднять шланг — тот примёрз насмерть, и когда Вадим дёрнул сильнее, резина издала звук, похожий на предсмертный хрип. Подошёл к следующей. Та же история.

— Бесполезно, — сказал он, возвращаясь к Кате. — Всё замёрзло. Даже если там что-то есть, солярка давно превратилась в гель. Надо искать цистерны или ёмкости под землёй.

— Где мы их найдем?

— Должен быть склад. Или резервуары. На любой заправке есть подземные хранилища. Вопрос — как к ним подобраться.

Они обошли здание с тыльной стороны. Там обнаружилась железная дверь, вмёрзшая в сугроб так плотно, будто кто-то специально залил её водой, чтобы никто не мог войти. Вадим потратил минут десять, чтобы отковырять лёд монтировкой, которую нашёл в багажнике «Урагана». Дверь поддалась с противным скрипом, похожим на стон, за ней открылась тесная подсобка, заваленная какими-то ящиками и бочками. Воздух здесь был спёртым, затхлым, с привкусом старого масла.

Катя посветила фонариком. В углу стояли две пластиковые бочки на двести литров. Вадим подошёл, постучал — глухо, но внутри что-то было. Отвинтил крышку, понюхал. Солярка. Старая, мутная, с каким-то осадком и ржавым оттенком, но пахло именно соляркой. Пахло дорогой и шансом.

— Есть, — выдохнул он, чувствуя, как внутри расправляется узел, который скручивался всю дорогу, сжимая внутренности так, что тошнило. — Есть солярка.

Катя подошла, заглянула в бочку, поморщилась. Солярка выглядела так, словно её сливали с какого-то древнего дизеля, который дымил ещё при царе Горохе. Но она была. И это было важнее всего.

— Пойдёт думаешь? Не запорем движок? — спросила она.

— Пойдёт. — Вадим уже откатывал бочку к выходу, перехватывая её через край, не чувствуя тяжести на адреналине. — Фильтры «Урагана» выдержат. Главное — не литрами, а километрами считать. Двести литров — это ещё четыреста-пятьсот километров пути. А может и шестьсот, если экономить.

Они перекатили бочку к машине, Вадим достал шланг, который нашёл тут же, в подсобке, и начал переливать солярку в бак. Катя стояла на стреме, сжимая автомат, хотя вокруг была только пустота и метель. Ветер завывал на разные голоса, кружил снежные вихри, и в этом танце было что-то древнее, языческое — будто сама зима праздновала свою власть над миром, над этими людьми, которые осмелились бросить ей вызов.

Пока лилось топливо, Вадим думал о том, что это только начало. Это первая остановка, а впереди ещё тысяча с лишним километров. И каждый километр — это риск. Риск не найти топливо. Риск нарваться на людей. Риск, что они всё это делают зря.

Бак наполнился не полностью — в бочке оставалось литров пятьдесят. Но заливать осадок Вадим не рискнул. Он закатил её обратно в подсобку, прикрыл дверь, чтобы не заметало снегом. Может, пригодится кому-то ещё. Может, эта солярка станет чьим-то шансом, как стала их шансом. А может, так и замёрзнет здесь, в этой железной коробке, дожидаясь кого нибудь.

— Всё, — сказал он, забираясь в кабину и захлопывая дверь. — Запас есть.

Катя уже сидела на своём месте, согревая дыханием замёрзшие пальцы. Вадим завёл двигатель, и «Ураган» ожил, загудел ровно, уверенно. Стрелка топлива теперь показывала почти полный бак. Можно было ехать дальше.

Но Вадим не тронулся с места. Снаружи метель усилилась, видимость упала до нуля. Ехать в такую погоду — самоубийство. Можно съехать в кювет, врезаться в дерево или просто заблудиться, а потом кружить по замёрзшим полям, пока не кончится топливо. А если кончится, то кто их найдёт? Кто вообще ищет людей в этом мире? Ветер с воем проходился по корпусу вездехода.

— Остаёмся здесь до утра, — сказал он, глуша двигатель. — Переждём метель.

Катя кивнула, стягивая с плеч рюкзак. Она достала термоэлементы, разломила два, активируя реакцию, и протянула один Вадиму.

— Держи. Замёрзнешь — потом не согреешься.

Он взял, сунул за пазуху, и живительное тепло начало растекаться по груди, по рёбрам, по позвоночнику. В кабине было холодно, но после той гонки по льду и метели даже этот холод казался терпимым. Главное — они выбрались. Главное — у них есть топливо. Главное — они живы. А живы — значит, есть шанс.

Вадим смотрел в окно, где снег залеплял стёкла, превращая мир за бортом в белую бесконечность. В голове крутились цифры, километры, дни. Семь месяцев — это много. Или мало. Всё зависит от того, сколько топлива они найдут по дороге. И сколько опасностей встретят. И сколько раз им повезёт.

Катя положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Она устала больше, чем показывала. Вадим чувствовал, как её тело расслабляется, как дыхание становится глубже, как исчезает та напряжённая складка между бровями, что появилась ещё в «Орионе». Она засыпала, доверяя ему, доверяя этому моменту, который мог стать последним спокойным моментом в их пути. Доверяя тишине, которая не была такой уж пустой — в ней слышалось дыхание другого человека, и это было важнее любых слов.

Он не спал. Смотрел на стрелку топлива, на карту, на снег за окном. Думал о том, что в рюкзаке у Кати лежит не просто флешка. Там судьба всего, что осталось от человечества. Там — расчёты профессора, которые нужно проверить. Там — координаты установки, которая может остановить зиму или, наоборот, сделать её вечной. Если они не успеют, если протокол «Маятника» не сработает, мир останется таким навсегда. Белым. Холодным. Мёртвым. И никто даже не вспомнит, что когда-то здесь было лето, была трава по пояс, было тепло, от которого хотелось спрятаться в тень.

Вадим закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному стеклу. Спать не хотелось, но организм требовал отдыха. Он позволил себе провалиться в полудрёму, где цифры и километры смешались со снегом и льдом, где позади остался «Орион», с его лабораториями и коридорами, где каждый шаг отслеживали камеры, а впереди — Урал, установка, мёртвый город и надежда на лучшее. Надежда, которая была тоньше льда под ногами.

Метель выла за бортом, убаюкивая, заставляя забыться. Где-то там, в темноте, лежала дорога на восток. Дорога, которую они должны были пройти. Дорога, которая могла стать последней. Ветер набирал силу, снег барабанил по броне, и казалось, что весь мир — это маленькая кабина, две фигуры и бесконечный белый шум снаружи.

Вадим уснул, чувствуя, как Катина рука сжимает его пальцы даже во сне. Она держалась за него, как за единственное, что осталось у неё в этом мире. И он держался за неё. Потому что если они потеряют друг друга — всё потеряет смысл. Потому что в мире, где всё замерзло, единственное, что ещё имело температуру, — это два тела, прижавшихся друг к другу в надежде пережить ещё одну ночь.

Снаружи выл ветер, снег заносил «Ураган» всё глубже, превращая машину в сугроб, в холм, в часть этого белого царства. Но внутри было тепло от того, что они были вместе. И пока это тепло существовало, у них был шанс. Маленький, тонкий, как волосок. Но шанс.

Глава 2

Утро пришло без солнца. Небо затянуло плотной пеленой облаков, и снег перестал, словно его кто-то выключил. Вадим открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. В кабине царил полумрак, стёкла изнутри покрылись тонкой коркой льда, сквозь которую едва пробивался мутный утренний свет. Потом память вернулась — заправка, топливо, метель. «Ураган» стоял на обочине, припорошённый снегом по самые окна. Катя спала, свернувшись калачиком на сиденье, подложив под голову рюкзак. Её дыхание выходило изо рта маленькими облачками пара, которые тут же оседали инеем на воротнике куртки. Во сне она выглядела почти спокойной, но пальцы продолжали сжимать лямку рюкзака.

Вадим вылез из машины, проваливаясь в сугроб по пояс. Ночь намела столько снега, что «Ураган» казался частью пейзажа, белым холмом среди белой равнины. Снег скрипел под ногами с таким хрустом, будто шёл по битому стеклу, — верный признак того, что мороз за ночь окреп. Вадим обошёл машину. Всё в порядке. Восемь колёс держали, мороз не сделал ничего такого, с чем машина не справилась бы. Он потрогал пальцами покрышки: резина задубела на морозе, превратилась в жёсткий, негнущийся материал. Ещё одна проблема, о которой нужно помнить.

Внутри кабины Катя уже проснулась, сидела, растирая лицо руками. Её щёки были бледными, почти белыми, под глазами залегли тени — спала она плохо. Но в глазах уже появилась та жёсткая собранность, которую Вадим научился читать в ней. Она не раскисала, не жаловалась. Просто делала то, что нужно.

— Как спалось? — спросил Вадим, забираясь на своё место и хлопая дверью. Звук получился глухим, придавленным — будто их отрезали от всего мира.