Алексей Кирсанов – Сквозь Метель 5 (страница 4)

Вадим опустил стекло, и холодный воздух ворвался в кабину, обжигая лицо.

— Здравствуйте, — сказал он.

Старик молчал. Смотрел на машину, на Вадима, на автомат в руках Кати. Потом перевёл взгляд на дорогу, по которой они приехали, и спросил:

— Оттуда? — Голос у него был хриплый, как будто он не разговаривал годами, и каждый звук давался ему с трудом.

— Да, — ответил Вадим.

— За соляркой?

— Да.

— Нет её. — Старик покачал головой. — Всё вывезли ещё в начале. Люди ушли на юг, говорят, там теплее. Но не все ушли. Некоторые остались. Ждут.

— Чего ждут?

— Весну. — Старик усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Вадима мурашки побежали по спине. — Ждут, когда зима кончится. А она не кончается.

Он помолчал, потом спросил:

— А вы куда?

— На восток, — сказал Вадим. — В Екатеринбург.

— Далеко. — Старик посмотрел на небо, где облака разрывались, открывая клочья бледной синевы. — Не доедете. Топлива нет. Дорог нет. И там, на востоке, тоже ничего нет. Только снег и холод.

— Доедем, — сказал Вадим. — Должны.

Старик покачал головой, повернулся и пошёл прочь, увязая в сугробах, медленно, тяжело. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, не оглядываясь, растворяясь в белом мареве. Через минуту он исчез за поворотом, растворился в сером городе, как призрак, как одно из тех воспоминаний, которые остаются с тобой навсегда.

Катя опустила автомат, выдохнула.

— Как думаешь, он один?

— Не знаю. — Вадим поднял стекло, включил передачу. — Может, один. Может, нет. Нам лучше не задерживаться.

Он развернул «Ураган» и направил его на восток, туда, где за горизонтом лежала дорога, которая могла стать их спасением или их смертью.

К вечеру они выехали на трассу, которая вела на Тольятти. Дорога здесь была в лучшем состоянии, снега меньше, и он был не такой глубокий, и Вадим смог поднять скорость до семидесяти. Стрелка топлива показывала треть бака — после заправки они проехали почти триста километров. Маловато. Очень мало. Вадим прикидывал в уме: если так пойдёт дальше, они сожгут всё топливо ещё до Уфы.

— Надо будет искать топливо завтра, — сказал он, поглядывая на приборы. — До Тольятти километров двести. Там попробуем поискать.

— А если и там ничего нет?

— Тогда будем искать дальше. — Он говорил спокойно, хотя внутри всё сжималось от этой мысли, превращаясь в ледяной комок под рёбрами. — Где-то должно быть. Не могли же всё вывезти.

Катя не ответила. Она смотрела на карту, водя пальцем по линиям, и что-то высчитывала. Вадим знал, что она умнее его в таких вещах — цифры, проценты, расстояния. Она считала запасы, прикидывала, сколько ещё можно проехать, если экономить, если ехать медленнее, если сбросить давление в шинах. И цифры, которые она получала, ей не нравились. Он видел это по тому, как она кусала губу, как морщила лоб, как перепроверяла свои расчёты снова и снова.

— Вадим, — сказала она наконец, — нам нужно менять маршрут.

— В каком смысле?

— Трасса — это самый лёгкий путь, но на ней всё разобрали. Те, кто уходил на юг, ехали по трассе. Они выгребли всё, что могли. Нам надо сворачивать.

— Куда?

— На второстепенные проселочные дороги. Там посёлки, деревни. В них могли остаться запасы. — Она ткнула пальцем в карту, и Вадим наклонился, чтобы рассмотреть. — Вот, километров семьдесят от трассы. Посёлок Ягодное. Там была автобаза, сельхозтехника. А у них всегда солярка.

Вадим посмотрел на карту, прикинул расстояние. Семьдесят километров по целине — это час-полтора, если повезёт. И расход топлива выше. Если там ничего нет — они потеряют время и драгоценную солярку. Если там есть люди — могут потерять всё. Но если там есть топливо…

— Риск, — сказал он.

— Но шанс есть. — Катя посмотрела на него в упор, и в её глазах горело то самое упрямство, которое он так ценил. — На трассе шансов практически нет. Там всё пусто. Сколько мы всего в Саратове проверили? Ничего!

Вадим молчал, переваривая. Она была права. Саратов показал, что на трассе делать нечего. Люди выгребли всё, до чего могли добраться. А там, где техника не пройдёт, могло что-то остаться. Он представил себе эти посёлки, занесённые снегом, с чёрными окнами и пустыми улицами. И где-то там, в ангарах, могли стоять цистерны с топливом, которых никто не тронул, потому что никто не смог до них добраться.

— Хорошо, уболтала, — сказал он. — Сворачиваем.

Он съехал с трассы, направляя «Ураган» в поле. Снег здесь был глубже, машина оседала, колёса буксовали, но восемь ведущих колес делали своё дело. «Ураган» перемалывал сугробы, пробиваясь вперёд, и Вадим держал скорость, чтобы не застрять. Снег летел из-под колёс, залеплял стёкла, и дворники снова вступили в свою бесконечную борьбу с белой стеной.

Катя смотрела на карту, корректировала курс. Она взяла на себя навигацию, и Вадим чувствовал, как ей это нравится — быть полезной, быть нужной. В этом белом мире, она стала тем, от кого зависит их жизнь. И это знание преображало её, делало сильнее, увереннее.

Посёлок Ягодное показался через час. Несколько улиц, одноэтажные дома, покрытые снегом, и в центре — большое здание с вывеской «Сельхозтехника». Вывеска покосилась, буквы облупились, но Вадим всё равно увидел её. Он направил «Ураган» туда, объезжая сугробы и брошенную технику. Тракторы стояли прямо на улице, занесённые по кабины, и казалось, что они ждали, когда их заведут, но никто не приходил.

Территория автобазы была заставлена тракторами, комбайнами, грузовиками. Всё занесено снегом, но Вадим заметил, что некоторые машины стоят без капота — кто-то уже копался здесь, снимал запчасти, может быть, и топливо. Его сердце ёкнуло, но он заставил себя сохранять спокойствие. Может, они просто искали детали. Может, топливо осталось.

— Смотри, — Катя показала на дальний угол, где стояли две цистерны.

Вадим подъехал ближе. Цистерны были старые, ржавые, покрытые слоем инея, но на вид целые. Он вылез из машины, подошёл к первой, постучал. Глухой, полный звук. Внутри что-то было. Попробовал открыть крышку — прикипела. Пришлось монтировкой, прикладывая силу, пока металл не заскрипел, не поддался.

Солярка. Мутная, с осадком, но жидкая. Вадим сунул палец, понюхал. Пахло тем, чем надо. Он открыл вторую цистерну — та же история. Две полные десятитонные цистерны солярки, которые никто не тронул, потому что никто не смог сюда добраться.

— Есть, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое не имело отношения к температуре за бортом. — Есть солярка.

Катя вылезла из машины, подошла, заглянула в цистерну. На её лице появилась улыбка, настоящая и довольная.

— Сколько здесь?

— Две по десять тонн. — Вадим усмехнулся, не веря своей удаче. — Нам хватит по всей стране покататься. И если понадобится, то и не один раз.

Они перекачали топливо в бак «Урагана», потом наполнили все канистры, которые нашли на базе. Стрелка указателя топлива упёрлась в максимум и замерла. Вадим чувствовал себя миллионером, который нашёл клад посреди пустыни. Он смотрел на цистерны, на полные канистры, на стрелку прибора, и внутри него расправлялся тот узел, который сжимал внутренности со дня их побега.

— Теперь доедем, — сказал он, забираясь в кабину.

— Доедем. — Катя улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое, что заставило его сердце биться чаще. Она смотрела на него, и в её взгляде было спокойствие, и надежда. То, что он не видел в ней с того самого дня, как они покинули «Орион».

Он завёл двигатель, вывел «Ураган» обратно на трассу и направил его на восток. Впереди была ночь, холод и дорога. Но теперь у них было топливо. И надежда. А надежда в этом мире стоила больше, чем солярка. Стоила больше, чем всё остальное, потому что именно надежда позволяла просыпаться по утрам, садиться за руль и ехать в белую бесконечность, зная, что где-то там, за горизонтом, есть цель. И они до неё доберутся.

Глава 3

Сон был тяжёлым, вязким, как смола, которая затягивала сознание всё глубже, не давая всплыть. Вадиму снилось, что он идёт по бесконечному коридору, стены которого покрыты инеем, а за спиной кто-то дышит — тяжело, хрипло, с металлическим звуком. Коридор был похож на те, что вели в лаборатории «Ориона», только там всегда горели лампы, а здесь свет едва теплился, разгоняя тьму на несколько шагов. Он оборачивался, но там никого не было, только свет ламп, которые гасли одна за другой, оставляя его в темноте. Иней на стенах становился толще, воздух — холоднее, а дыхание за спиной — ближе. Потом коридор исчез, и остался только звук. Скрежет. Металлический, противный, от которого закладывало уши и хотелось заткнуть уши подушкой, но подушки не было, была только кабина «Урагана», холод, темнота и этот звук, который рвал тишину на куски.

Вадим открыл глаза. Несколько секунд не понимал, где он и что происходит. В кабине царил полумрак, стёкла заиндевели, и снаружи ничего не было видно, только смутные тени, которые колыхались в такт ветру. Катя спала рядом, свернувшись под его курткой, дыхание ровное, глубокое — она всегда спала крепче, чем он, может быть, потому, что умела отключаться, когда нужно. А звук продолжался — где-то снаружи, со стороны люка, кто-то возился с замком, пытался его открыть. Металл скрежетал о металл, потом наступала тишина, а потом снова — скрежет, настойчивый, неумелый, но целенаправленный.