Алексей Кирсанов – Сквозь Метель 5 (страница 1)
Арон Родович, Алексей Кирсанов
Сквозь Метель 5
Глава 1
«Ураган» полз со скоростью пешехода. Вадим сидел за рулём, вцепившись в баранку замёрзшими пальцами, и смотрел на дорогу сквозь узкую щель, которую дворники успевали расчистить на лобовом стекле. Снег валил стеной, залепляя бронестекло за секунды, и дворники работали на пределе, взвизгивая резиной о лёд. Этот звук — мерзкий, режущий — въелся в уши за последние часы, превратившись в бесконечную пытку. Фары выхватывали из темноты только белое месиво, которое тут же превращалось в сплошную стену. Казалось, что воздух затвердел, превратившись в ледяную крошку, и «Ураган» продирался сквозь неё, разрывая её натужным гулом двигателя.
Катя сидела рядом, прижимая к груди рюкзак. Внутри, в потайном кармане, лежала флешка. Маленькая, почти невесомая. Вадим передал её ей перед самым выездом из шлюза, когда погоня уже была на хвосте. «Держи, у тебя будет надёжнее», — сказал он тогда. И теперь Катя постоянно проверяла пальцами, на месте ли она, не расстегнулся ли карман, не выпал ли драгоценный груз. Каждые несколько минут её рука незаметно скользила под куртку, пальцы нащупывали твёрдый прямоугольник, и только тогда она позволяла себе сделать очередной выдох.
На приборной панели стрелка топлива дрожала в районе полубака. Вадим поглядывал на неё каждые пять минут, хотя понимал — от этого топливо не прибавится. Он считал километры, мысленно перемножал расход на остаток, и каждый раз цифры сходились в одной пугающей сумме: слишком мало. От Воронежа до Екатеринбурга полторы тысячи километров. Всё остальное надо будет искать по дороге.
— Вадим, — Катя нарушила молчание, голос её звучал глухо, приглушённо, будто доносился из-под толщи льда, — сколько нам ещё?
— По карте километров сто пятьдесят до Саратова. Но это если по прямой. А по такой дороге… — Он кивнул на лобовое стекло, где снежная крупа снова залепила всё, что только что расчистили дворники. Резина заскребла по льду с тоскливым визгом, но толку было мало — белая пелена за окном казалась непробиваемой. — Если так пойдёт, к утру только доползём.
— А там будем искать топливо?
— Да. Саратов большой город. Должны быть заправки, склады. Что-то должно остаться. — Вадим говорил уверенно, но сам не верил своим словам. После катастрофы всё, что можно было сжечь, сожгли давно. Люди выгребали бензин из машин, сливали солярку из трубопроводов, разбирали склады Минобороны. А солярка в России — это валюта, её разбирали в первые же месяцы, когда начался хаос. Сейчас найти топливо — всё равно что найти иглу в стоге сена, только цена ошибки была смертельно высокой.
— Потом Тольятти, Уфа, Челябинск и Екатеринбург. Хочется верить что мы доберемся.
Катя кивнула, хотя Вадим заметил, как её губы сжались в тонкую линию. Она тоже понимала, что надежда на топливо в городе — это лотерея с очень низкими шансами на выигрыш. Но другого пути не было. Позади остался «Орион», погоня и та ночь, когда они бежали через шлюз, сжимая в руках флешку с единственной надеждой человечества.
Машину тряхнуло на очередной кочке. Колёса «Урагана» перемалывали снег, лёд и камни, и Вадим чувствовал, как подвеска работает. Восемь колёс — это хорошо, но и у них есть свой ресурс. Каждый удар отдавался в позвоночник, каждый скрежет металла заставлял его сжимать челюсти так, что сводило скулы. Восьмиколёсный вездеход был их единственным шансом, но даже эта машина, созданная для работы в арктических условиях, имела предел.
— Смотри, — Катя ткнула пальцем в боковое стекло, — там огни.
Вадим глянул влево. В снежной пелене действительно что-то мерцало — далёкое, неяркое, но живое. Не звёзды, не отсветы фар. Огонь. Костёр или свеча в окне. А может, и факел, который держит чья-то рука. Огонь в этом мире означал одно: люди. А люди означали опасность.
— Город? — спросила Катя.
— Не может быть. До Саратова ещё далеко. — Вадим сбросил газ, напрягая зрение. Огонь то пропадал за снежной стеной, то появлялся снова, дрожащий, манящий. — Может, придорожное кафе или заправка. Кто-то там живёт наверное.
— Остановимся?
— Нет. — Он покачал головой, хотя самому хотелось проверить. Хотелось увидеть живые лица, услышать голос. Хотелось почувствовать, что они не одни в этом белом безмолвии. Но он подавил это желание. Люди — это риск. Люди могут быть дружелюбными, а могут всадить пулю в башку за пару банок тушёнки. В их ситуации любая встреча могла стать последней. — Нам сейчас не до знакомств. Проезжаем от греха подальше.
Катя понимающе кивнула, но он видел, как её взгляд ещё несколько секунд тянулся к исчезающему огню. Она достала из кармана куртки старую карту, которую Вадим нашёл в бардачке «Урагана» — вдобавок к комплекту для геологоразведки, где были схемы месторождений и топографические планы. Карта была мятой, на сгибах протёртой до дыр, но линии ещё читались. Катя разложила её на коленях, придерживая локтями, чтобы не сдул сквозняк, пробиравшийся в кабину через плохо закрытые двери.
— Тут, вроде километрах в двадцати, заправка должна быть. — Она ткнула пальцем в точку. — Прямо на трассе. Если там конечно что-то осталось…
— Доедем — посмотрим. — Вадим снова прибавил газу, хотя понимал, что топливо тает на глазах.
Если топливо кончится и двигатель заглохнет это будет конец. Тогда придется идти пешком. В метель. По трассе, где ветер сдувает всё тепло за минуту, где каждый вдох обжигает лёгкие, где через час ты перестаёшь чувствовать пальцы, а через два — уже не хочешь идти. Без вездехода они просто трупы, которые ещё не знают об этом.
Огонь остался позади, растворившись в снежной круговерти. Вадим выдохнул с облегчением, а может и с сожалением. Встреча с людьми сейчас была бы смертельной лотереей, но мысль о том, что они снова одни в этом замёрзшем мире, давила на плечи тяжелее любого рюкзака. Одиночество здесь становилось физической субстанцией.
— Вадим, — Катя положила руку ему на плечо, — мы успеем.
— Успеем. — Он кивнул, хотя сам не был уверен.
Семь месяцев до точки невозврата, после которой протокол «Маятника» уже нельзя будет запустить. В отчёте четко было сказано: «По прошествии примерно года процесс станет необратимым». С момента запуска прошло примерно пять месяцев. Семь осталось. Семь месяцев, чтобы преодолеть полторы тысячи километров, найти установку и запустить компенсирующий импульс. Семь месяцев — это много. Или мало. Всё зависит от удачи и от того, сколько топлива они найдут по дороге. И сколько пуль пролетит мимо.
Если, конечно, установка вообще работает. Если она не разбита мародёрами или не затоплена грунтовыми водами. И если «Орион» не отправил за ними новую погоню. Вадим знал, что отправят. В «Орионе» не умели проигрывать. Там сидели люди, для которых слово «необратимо» было просто термином из отчёта, а жизнь — расходным материалом.
— Вадим, — Катя снова тронула его за плечо, на этот раз настойчивее, — тормози.
Он вдавил педаль тормоза, и «Ураган» заскользил по снегу, пока не упёрся колёсами в сугроб. Катя показывала вперёд, на правую сторону дороги.
Там, в снежной пелене, проступил силуэт. Заправка. Старая вывеска «Лукойл» полуоторванная, припорошенная снегом, но здание ещё держалось. Окна выбиты, крыша местами провалилась, но колонки стояли на своих местах, замёрзшие, обледенелые, как памятники ушедшей эпохе. Они напоминали надгробья, а всё здание смотрелось склепом, в котором давно никто не появлялся. Вадим остановился. Рев двигателя стих на холостых, и тишина ударила по ушам после многочасового рёва. Ветер выл в разбитых окнах заправки, играл на обломках вывески, как на флейте, извлекая из ржавого металла тоскливые, заунывные ноты.
— Сиди здесь, — сказал он, доставая из-под сиденья автомат. — Что делать знаешь, если через полчаса не вернусь — уезжай. Бери «Ураган» и вали на восток. Не жди меня.
— Нет, — Катя схватила его за рукав, — я с тобой.
— Катя…
— Я сказала — с тобой. — В её голосе появилась та жёсткость, которую Вадим научился уважать ещё в «Орионе». — Мы теперь вместе. Или вместе выбираемся, или вместе замерзаем. Усёк?
Он хотел возразить, но она смотрела на него так, что все аргументы рассыпались. В её глазах было что-то, что не позволяло спорить. Упрямство. Такое же, как у него. Может, поэтому они и выбрались тогда из шлюза, когда погоня дышала в спину. Вадим кивнул ей, и открыл дверь.
Ветер ударил в лицо ледяными иглами, обжёг щёки, заставил зажмуриться. Воздух был такой холодный, что каждый вдох отдавался болью в носу и горле, будто внутрь заливали кипяток, только наоборот. Вадим натянул капюшон, поправил воротник и шагнул в снег, который сразу же полез в ботинки, обжигая щиколотки ледяной крупой. Катя выбралась следом, прижимая к груди автомат, и они пошли к зданию заправки, увязая в сугробах по колено, а то и по пояс. Снег здесь был рыхлый, свежий, только что нападавший. Никаких следов. Ни человеческих, ни звериных. Просто белое поле, на котором застыла старая заправка, как остов доисторического животного, которое умерло на ходу, так и не добравшись до воды.
Внутри было темно и тихо. Вадим посветил фонариком, который прихватил с собой, и луч выхватил из темноты разбитые стеллажи, перевёрнутые стулья, осколки стекла на полу, которые сверкнули, как алмазная крошка. С потолка свисали обрывки проводов, на стенах ещё держались старые плакаты с рекламой масел и аккумуляторов — их яркие краски давно выцвели до блёклых, мёртвых оттенков и были покрыты инеем. Иней лежал на всём: на прилавке, на кассовом аппарате, на забытой кем-то кружке. Время здесь остановилось в тот момент, когда люди ушли, и с тех пор внутри царила только стужа.