Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 43)

Саркофаг князя находился во владимирском Успенском соборе вместе с саркофагами большинства других владимирских князей. И только с XVI века появляются сведения о церковном почитании князя Юрия (в церковной традиции Георгия) Всеволодовича — вместе с другими владимирскими князьями, похороненными рядом с ним. Имя князя Георгия Всеволодовича было включено в Помянник русских князей и княгинь, созданный в 1556–1557 годах по указанию царя Ивана Грозного, в раздел «А сех поминати на понахидах» (77).

Образ святого и благоверного князя — мученика и страстотерпца — явственно выступает на страницах Степенной книги царского родословия — памятника официальной московской идеологии XVI века. Рассказ о его трагической гибели включён в 7-ю «степень», «главным героем» которой является брат Юрия Ярослав — прямой предок московских великих князей и царей. Непосредственно же Юрию посвящены несколько глав этой «степени» — 4-я и 10–12-я (58. С. 492–501). Повествование Степенной книги выдержано в житийном, агиографическом ключе, и не случайно, что именно оно стало основой будущего Жития святого князя Георгия Всеволодовича. Отметим особо, что гибель князя на реке Сити была ошибочно датирована в Степенной книге 4 февраля, вместо правильного 4 марта (58. С. 500). Вследствие этой ошибки память князя стала впоследствии отмечаться Церковью 4 февраля[196].

О почитании князя Георгия Всеволодовича во Владимире в правление царя Ивана Грозного свидетельствует одна из редакций Жития Александра Невского (самая обширная и многословная из всех редакций), составленная в 1591 году бывшим архимандритом владимирского Рождественского монастыря, а в то время архиепископом Вологодским и Великопермским (будущим митрополитом Ростовским) Ионой Думиным. В текст Жития этой редакции были включены соответствующие главы из Степенной книги, посвящённые Юрию (17. С. 56–63). Отдельный же рассказ с упоминанием его имени вошёл в ту часть Жития, где повествуется о чудесах святого Александра Невского.

Со слов монаха того же Рождественского монастыря Антония автор Жития записал рассказ о чудесном видении, случившемся двумя десятилетиями раньше: Георгий вместе с другими князьями, своими сродниками, — первыми русскими святыми Борисом и Глебом, а также Александром Невским (мощи которого лежали тогда во владимирском Рождественском соборе) и похороненными во владимирском же Успенском соборе отцом Всеволодом Большое Гнездо, дядей Андреем Боголюбским и братом Ярославом и плюс к ним ростовским святым Петром, царевичем Ордынским[197], — восстав из гроба, отправился на помощь русскому воинству, вступившему у подмосковного села Молоди в жестокую битву с рвавшимися к Москве крымскими татарами (30 июля 1572 года). «Скорые помощники во бранях отечеству своему» — так назвал архиепископ Иона и Георгия, и других упомянутых в Житии владимирских князей (17. С. 123–124).

Но в том же XVI веке возник и совсем другой текст, посвящённый князю Георгию Всеволодовичу. Отчасти мы уже говорили о нём. Текст этот читается в особой, так называемой Чудовской, редакции Жития князя Михаила Черниговского и боярина его Фёдора, сохранившейся в единственном списке в рукописи из библиотеки московского Чудова монастыря (издана Н. И. Серебрянским: 55. Тексты. С. 80–86). Михаил Черниговский, замученный татарами в 1246 году, приходился шурином Юрию Всеволодовичу. Долгое время они были союзниками, потом стали политическими противниками. Но гибель от рук татар, казалось бы, навсегда примирила их. Тем не менее автор Чудовской редакции Жития отнёсся к князю Юрию (Георгию, или Егорию) Всеволодовичу с крайней враждебностью, едва ли не как к главному виновнику ордынского нашествия на Русь.

Сообщив об изгнании Михаилом прибывших к нему татарских послов (общий сюжет разных редакций Жития князя Михаила и боярина Фёдора), автор вставил в своё повествование рассказ о событиях в Северо-Восточной Руси. Оказывается, что княживший тогда во Владимире князь Георгий был человеком во всех отношениях недостойным: «живуще ему свиньскы, во мнозе кале греховне и скверне», — и это ещё далеко не все эпитеты, которые используются по отношению к нему. Страшась неведомых завоевателей, князь отправляется к некоему старцу, пещернику, имя которого звучит очень необычно — Каламирисо[198]. Старец, однако, отказался говорить с князем. А когда князь отправил к нему свою юную невинную дочь Феодору, то объявил ей со слезами, что наказание Божие неотвратимо из-за грехов и злоб её отца. То же позднее подтвердил князю и другой, безымянный пещерник, живший в 20 поприщах от Владимира. Так, «по проречению святых старец», вся страна была разорена безбожным царём Батыем; убиты были и князь Георгий, и вся его семья.

Я не готов видеть в приведённой характеристике князя «отголосок народной молвы» или «народную легенду», пусть и дошедшую до книжника XVI века, «в изменённой уже версии» (55. С. 50–54). Мне кажется, что рассказ о «свински живущем» князе, его дочери Феодоре и пещернике со столь вычурным и, по-видимому, греческим именем имеет, скорее, книжное происхождение. Выше мы уже говорили в самом общем виде о том, почему к XVI веку возникла потребность в более конкретном объяснении причин трагедии, постигшей Русь, и почему мог поменяться взгляд на поведение Юрия Всеволодовича (см. 129. С. 217–230). Однако объяснить происхождение этого памфлета я не готов. Ясно лишь, что в XVI веке личность князя в разных областях Московского государства воспринималась крайне неоднозначно.

22 января 1645 года состоялось перенесение мощей князя Георгия Всеволодовича из каменной гробницы, стоявшей в алтаре Благовещенского придела, в серебряную позолоченную раку в центре собора у южного столпа. Эта «сребропозлащённая» рака была изготовлена на средства патриарха Иосифа (1642–1652), уроженца Владимира, который особенно почитал владимирского князя. По-видимому, именно он был инициатором канонизации князя Георгия, состоявшейся тогда же (135. С. 377–380). Впрочем, служба святому Георгию была составлена ещё раньше (наиболее ранний список датируется временем около 1630 года: 56. С. 24) и издана на московском Печатном дворе в 1637–1638 годах. В 1646 году имя князя Георгия Владимирского было внесено в святцы.

К сожалению, «сребропозлащённая» рака 1645 года не сохранилась. Она была отправлена в переплавку в 1941 году; существующая же ныне гробница датируется второй половиной XX века (56. С. 28–30). С крышки раки XVII века были лишь сняты чеканные иконки с изображением владимирских святых — самого Георгия Всеволодовича, Андрея Боголюбского, Александра Невского; они хранятся во Владимиро-Суздальском музее-заповеднике.

В связи с перенесением мощей 1645 года было составлено Житие святого князя. В настоящее время оно известно в трёх вариантах, которые правильнее называть тремя разными Житиями. Примечательно, что два из них были открыты в самое недавнее время.

Наиболее раннее, названное Владимирским, было написано накануне перенесения мощей святого. Оно дошло до нас во многих списках XVII–XIX веков. В его основу положен летописный текст (из Симеоновской или подобной ей летописи) с включениями из Степенной книги (издано: 56. С. 51–70). Ни в литературном, ни в историческом отношении Житие это не даёт ничего нового и не представляет особого интереса.

Второе Житие, наиболее интересное и в литературном, и в историческом отношении, названное Костромским, известно в единственном списке второй четверти XVIII века. Оно составлено на основе Степенной книги, но включает в себя летописные и местные известия — в том числе красочную легенду об основании князем города Юрьевца Повольского, занимающую едва ли не центральное место (Житие издано: 56. С. 120–155). По аргументированному предположению А. В. Сиренова, автор Жития — известный в первой половине — середине XVII века книжник Сергий Шелонин, бывший в 1647 году настоятелем костромского Ипатьевского монастыря. Он проявлял интерес к личности князя Георгия Всеволодовича; сохранилась подборка его выписок о князе из Степенной книги (135. С. 379–380; издано: 56. С. 99–120).

Третье, Выговское, Житие князя Георгия Всеволодовича было написано в Выговской обители, крупнейшем старообрядческом центре так называемого Поморского согласия на Русском Севере, в 1712–1715 годах при составлении полного комплекта так называемых Выговских Четьих миней (издано: 66. С. 309–315). В его основе также лежат выписки из Степенной книги, дополненные вставкой из Симеоновской летописи. Однако к обоим своим источникам автор Жития, что вполне понятно, обращался вне всякой зависимости от авторов других редакций Жития князя Георгия.

Святой князь Георгий, «истинный и добрый пастырь, душу свою на сражении за стадо из церкви Божия положивый», особо почитался в старообрядческой среде. Показательно, что на иконе «Образ всех российских чудотворцев», происходящей из той же Выговской обители, князь Георгий Владимирский помещён в первом, самом почётном ряду благоверных князей, в который вошли равноапостольные Владимир и Ольга, князья Борис и Глеб, Александр Невский, Михаил Черниговский и боярин Феодор (66. С. 308).

Наконец, князь Георгий стал главным героем так называемой Китежской легенды («Книги глаголемой Летописец»; издание и перевод на современный русский язык Н. В. Понырко: 6. С. 168–183). В своём окончательном виде Сказание о граде Китеже сложилось во второй половине XVIII века в среде старообрядцев-беспоповцев, хотя, по традиционному мнению исследователей, «обе составные части памятника, достаточно обособленные и самостоятельные, уводят в XVII век» (6. С. 481). Именно князь Георгий, согласно этой легенде, возводит Успенские соборы в Новгороде, Москве, Ростове — что исторически, разумеется, совершенно невероятно; отплыв от Ярославля вниз по Волге, основывает град Малый Китеж (воспоминание об отъезде князя Юрия Всеволодовича из Владимира в Городец в 1216 году? или же переосмысление легенды об основании князем града Юрьевца, и тоже на пути по Волге из Ярославля, согласно так называемому Костромскому Житию?). По мольбе жителей князь переносит сюда Фёдоровскую икону Божией Матери (главную святыню Костромской земли) и основывает во имя неё монастырь. А затем, отправившись сухим путём от Малого Китежа, строит на берегу озера Светлояр новый город — Большой Китеж, и основывает в нём церкви во имя Воздвижения Честного Креста, Успения и Благовещения Богородицы. Этому городу и суждено было стать символом уходящей Руси, ибо «не видим будет Большой Китеж даже и до пришествия Христова», а откроется он лишь тому, кто «обещается истинно идти в него, а не ложно, и от усердия своего поститися начнет, и многие слезы пролиет, и пойдет в него, и обещается тако, аще и гладом умрети, а из него не изыти…» (6. С. 178).