Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 31)

Но первый год княжения юных Ярославичей в Новгороде (Фёдору шёл двенадцатый год, Александру — одиннадцатый) был ознаменован ещё более страшными бедствиями — небывалым голодом, едва не выкосившим весь город, пожарами и мятежами.

…Что сказать или что возглаголать о бывшей на нас от Бога напасти?! Так что иные из простой чади людей живых резали и ели, а иные мёртвых мясо, с трупов срезая, ели, а другие конину, псину, кошек… иные же мох ели, ужей (?), сосну, кору липовую и лист ильмов[130], кто что промыслит; а иные ещё злые люди начали добрых людей дома поджигать, где рожь чуяли, и так расхищали имение их, вместо покаяния. И горше того зло было; видели пред очами своими гнев Божий: мертвецы по улицам, и по торгу, и по Великому мосту псами изъедены, не погребённые. И вторую скудельницу поставили на поле, в конце Чудинцевой улицы, и была та полна, в ней же и числа нет; и третью поставили на Колени, за Святого Рождества церковью, и та наполнилась, в ней же и числа нет… И покупали хлеб по гривне и больше, а ржи четвёртую часть кади покупали по гривне серебра; и отдавали отцы и матери детей своих за хлеб купцам. Горе же это было не только в нашей земле одной, но по всей области Русской, кроме одного Киева. И так Бог воздал нам по делам нашим.

…Того же лета открыл Бог милосердие Своё на нас грешных, сотворил милость Свою вскоре: подоспели немцы из-заморья с житом и мукою и сотворили много добра — а уже при конце был город сей…

Масштабы несчастий поражают. Исследователи говорят о настоящей демографической катастрофе, поразившей Новгород, как раз в канун монгольского завоевания (124). По некоторым данным, город лишился не менее трети населения. Гибель целых семей привела к тому, что некоторые ремесленные традиции безвозвратно исчезли, остановилось каменное строительство.

О небывалом голоде, обрушившемся в тот год не только на Новгородскую, но и на соседние земли, сообщают и другие летописцы.

…Того же лета был мор силён в Смоленске: устроили четыре скудельницы, и похоронили в двух по 16 тысяч [человек], а в третьей 7 тысяч, а в четвёртой 9 тысяч. И было так в течение двух лет[131].

…В том же году голод был в течение двух лет по всей земле, и умерло множество людей.

…В том же году побил мороз жито повсюду, и был голод зол по всей земле, какого не бывало никогда: люди мёрли по улицам, и некому было хоронить их, и объедали их псы, словно скот мёртвый. И живые, мужья или жёны, приходили ко гробам, плача слезами горькими и говоря: «Лучше нам прежде сего часа горького помереть, а люто нам, видя сию тугу и печаль!» И конину тогда люди ели во святой пост. И про иное зло написал бы, но и так горько!

Северо-Восточная Русь сумела избежать голода, как, впрочем, избежали его и южнорусские земли. Сказались и различия в климате, и погодные условия, и, главное, устойчивость экономики, а последнее — несомненный результат той политики, которую проводили владимирские и суздальские князья ещё со времён Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского.

Год 1231. Ростов. — Село Уполозы, под Москвой

…Того же лета 24 июля, в праздник святых мучеников Бориса и Глеба, родился сын у князя Василька, и наречено было имя ему Борис.

…Того же лета 14 августа освящена была церковь Святой Богородицы в Ростове великим освящением. Созвал честный тот собор (для освящения церкви. — А. К.) священный епископ Кирилл; игумены же, и священники, и диаконы, и черноризцы, и все горожане сошлись в святую церковь на честный тот праздник; были тут и благородные князья Василько, и Всеволод, и Владимир, и Борис Василькович (которому исполнилось всего три недели от роду! — А. К.), и княгиня Василькова, и многое множество людей, и все воздавали хвалу Богу.

Ростовский книжник, входивший в окружение епископа Кирилла II, восторженно отзывался об украшении храма новым владыкой:

…Этот же священный епископ Кирилл украсил святую церковь Святой Богородицы иконами многоценными, их же и описать нельзя, и… пеленами; устроил же и два киота многоценных, и покров многоценный на святой трапезе, сосуды же и рипиды[132], и многое множество всякого иного узорочья; сделал же и врата церковные прекрасные, которые называют Златыми, на южной стороне; и, что больше того, внёс в святую церковь чтимые кресты, много мощей святых в прекрасных раках — и защита, и покров, и утверждение граду Ростову, и христолюбцу князю Васильку, и княгине его, и сыну Борису, и всем, с верою приходящим в святую церковь.

В числе чтимых мощей, положенных в храм, были мощи просветителя Ростовской земли епископа Леонтия, жившего в XI веке; их на время строительства перенесли в церковь Святого Иоанна на епископском дворе, а 25 февраля 1231 года торжественно возвратили обратно в обновлённый Успенский собор (40. С. 125). Ростовский князь Василько Константинович продолжил дело отца по украшению и возвышению своего города, превращению Ростова в духовный центр всей Северо-Восточной Руси. В церковных сочинениях того времени Ростов уподоблялся даже не Владимиру, а стольному Киеву, «матери городам русским», — ибо оба этих города, и Ростов, и Киев, имели своих «апостолов», или равных апостолам просветителей: Киев — Крестителя Руси Владимира; Ростов — просветителя своей земли Леонтия, некогда обратившего в христианскую веру местных язычников. И можно думать, что именно в связи с торжественным перенесением мощей святого Леонтия в феврале 1231 года была составлена новая редакция его Жития (133. С. 241–250):

…Хвалит бо Римская земля Петра и Павла, Греческая земля — Константина царя, Киевская земля — Владимира князя; Ростовская же земля тебя ублажает, великий святитель Леонтий, створивший дело равно апостолам…

Так перефразирует ростовский агиограф слова более раннего киевского памятника — Жития равноапостольного князя Владимира, просветителя всей Русской земли[133]. Почитание святителя Леонтия возвышало и прославляло Ростовскую землю — так же, как почитание святого Владимира прославляло Киевскую, делая их равными и Греческой, и Римской, и другим, каждая из которых прославляла и почитала своего угодника, — такова главная идея этого памятника. Владимир, «новый» город в сравнении с Ростовом, своего апостола и крестителя не имел. Но мы уже говорили о том, что и великий князь Юрий Всеволодович, и люди его княжества прославляли и почитали своих святых, в число которых в княжение Юрия вошёл «новый Христов мученик» Авраамий Болгарский.

Юрий Всеволодович в Ростов не поехал. В те самые дни, когда проходили торжества освящения обновлённого храма, во Владимире и Переяславле готовились к войне. Вражда между Ярославом Всеволодовичем и Михаилом Черниговским зашла слишком далеко, и войны избежать всё-таки не удалось.

Владимирский князь поддержал в этой войне брата. Однако до участия в собственно военных действиях он постарался дело не доводить. То есть выбор им был сделан. Но — не до конца.

Пошёл князь великий Юрий к Серенску, и встал станом на Уполозех, и возвратился во Владимир[134]…

Серенск — один из «вятичских» городов на северо-востоке Черниговской земли, на реке Серене, притоке Жиздры (в нынешнем Мещовском районе Калужской области). Когда-то эта земля именовалась «Лесной», и именно по ней Суздальская земля получила название «Залесской». Через Серенск и другие «вятичские» города проходил прямой путь от Суздаля к главным городам Черниговского княжества, а потому в стратегическом отношении «вятичские» города были очень важны, и именно вокруг них разворачивались главные события многих междоусобных войн того времени.

Юрий не прошёл и половины пути. Стан, на котором войско прервало движение, находился на левом берегу реки Москвы, недалеко от самого города (здешнее село Уполозы упоминается в писцовых книгах); ныне это известная всем усадьба-музей Архангельское, где археологами обнаружены следы древнерусского поселения (84. С. 203–204).

Очевидно, что воевать с шурином Юрий не хотел. Возможно, он счёл, что брат его управится своими силами. А может быть, в очередной раз что-то не поделил с братом, а заодно и с племянниками Константиновичами, также выступившими в поход. Но ещё более вероятно, что он сознательно замедлял движение, дабы не принимать участие в кровопролитном сражении.

Так в очередной раз князь проявил своё миролюбие, к которому, наверное, уже привыкли другие князья, его современники. Что ж, миролюбие само по себе не есть слабость. Но в истории бывает так, что с течением времени в глазах окружающих оно начинает выглядеть как слабость, а не подтверждённое силой и в самом деле рано или поздно перерождается в слабость, в боязнь применить силу. Юрий, должно быть, и сам себя убедил в том, что, оттягивая военные действия или вообще избегая их, можно добиться большего, нежели применением силы. Это не раз он подтверждал на практике. Но в решающий момент, и мы ещё будем говорить об этом, нерешительность и пассивность подведут его.

А вот Ярослав Всеволодович при поддержке племянников войну начал и вёл её с ожесточением.

Ярослав же и Константиновичи пошли к Серенску и град сожгли; люди же разбежались. И ещё много повоевав, возвратились восвояси.

О военных действиях Ярослава Всеволодовича в Черниговской земле сообщает и новгородский летописец, ибо в войске Ярослава находился и новгородский полк. Успеха, однако, Ярослав, судя по летописям, так и не добился.