Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 30)

Вернёмся, однако, к тексту Лаврентьевской летописи:

На той же Фоминой неделе в среду преставился Кирилл, епископ Ростовский[124], в монастыре Святого Дмитрия; тут и положен был 17 апреля.

В том же году 3 мая, на память святого Феодосия, игумена Печерского, в пятницу, во время святой литургии, когда святое Евангелие читают, в соборной церкви Святой Богородицы во Владимире затряслась земля, и церковь, и трапеза[125], и иконы задвигались по стенам, и паникадила со свечами, и светильники заколебались, и люди многие пришли в изумление… Было же так во многих церквях и домах Господних, было же так и в иных городах; и в Киеве-граде ещё больше того было трясение. А в монастыре Печерском церковь Святой Богородицы каменная на четыре части разошлась; были тут митрополит Кирилл, и князь Владимир (Рюрикович. — А. К.), и бояре, и киевлян множество, и люди сошлись, ибо праздник был, день святого отца Феодосия… Также и в Переяславле Русском каменная церковь Святого Михаила разошлась надвое, и свод трёх комар с кровлею упал, и иконы, и паникадила, и светильники разбились. И было так по всей земле в один день и в один час, во время святой литургии, месяца мая в 3-й день, в пятницу, на 4-й неделе по Пасхе…

Май этого года вообще исполнен был грозными знамениями, пугавшими людей:

Того же месяца, в 10-й день, в пятницу 5-й недели по Пасхе, некоторые видели, что восходящее солнце имело три угла, словно коврига; потом ещё меньше — словно звезда, и так исчезло, потом через некоторое время вновь взошло своим чередом.

Того же месяца в 14-й день, во вторник 6-й недели по Пасхе, во второй раз солнце начало исчезать на глазах у всех людей, и осталось его мало, словно месяц трёхдневный, и начало снова полниться. И многие думали, что по небу идёт месяц, потому что было тогда полнолуние; а другие думали, будто солнце вспять идёт, поскольку с севера на солнце набегали в южном направлении небольшие частые облака. В тот же день и час так же и ещё более грозно было в Киеве: все видели, что солнце стало месяцем, и появились столпы красные, зелёные, синие по обе стороны солнца; также с неба сошёл огонь, словно большое облако, над ручьём Лыбедью. Люди все уже отчаялись за свою жизнь, думая, что уже наступил конец, целуя друг друга и прося друг у друга прощение, и горько плакали, и возопили к Богу со слезами; и Бог милостью Своею перевёл страшный тот огонь через весь город без вреда, и пал тот в реку Днепр, где и погиб; так сказал нам бывший там очевидец.

Солнечное затмение наблюдалось 14 мая 1230 года и было описано не только русскими, но и западными хронистами (131. Кн. 1. С. 116–120). А вот явление разноцветного огненного облака в Киеве над Лыбедью объяснения не нашло. 10-го же мая 1230 года солнечного затмения не было, хотя то, что описывает ростовский летописец, очень на него похоже. По мнению астрономов, в летописи может иметься в виду какой-то иной метеорологический феномен — например, деформация солнечного диска при его восходе, «что в народе носит название „играния солнца“» (131. Кн. 1. С. 116, прим. 1).

В том же году, месяца…[126] начали расписывать церковь Святой Богородицы в Суздале старанием священного епископа Митрофана — ту, что разрушил великий князь Юрий в епископство Симона, ибо обветшала сильно за много лет, и создал красивее прежней.

В том же году князь Святослав разрушил в Юрьеве церковь Святого Юрия каменную, которую построил дед его Юрий Владимирович и освятил великим священием — ибо также обветшала и развалилась.

Юрьевский Георгиевский собор является одним из признанных шедевров древнерусского белокаменного зодчества. Он будет завершён строительством четыре года спустя, в 1234 году, и украшен изумительной каменной резьбой. («Благоверный князь Святослав Всеволодович свершил церковь в Юрьеве святого великомученика Георгия и украсил её паче иных церквей, ибо снаружи вокруг всей церкви по камню вырезаны святые весьма чудесно, кои сохранились и до сего дня» (40. С. 126) — это слова летописца конца XV века.)

Перестроенный в XV веке знаменитым русским мастером Василием Дмитриевичем Ермолиным собор этот и поныне украшает город Юрьев-Польский.

Удивительное дополнение в рассказ ростовского летописца внёс автор Тверской летописи XVI века. Он назвал имя мастера, возводившего храм (или руководившего возведением храма?) и украшавшего его каменной резьбой. И этим мастером оказывается… сам князь Святослав Всеволодович:

…а стояла та церковь 80 лет без лета[127]. И создал её Святослав чудну, резаным камнем, а сам был мастер.

Современные исследователи древнерусской архитектуры признают это свидетельство достоверным (82), считая брата Юрия Всеволодовича единственным известным нам по имени русским архитектором XIII века (83). Если согласиться с этим суждением, то мы должны признать князя Святослава Всеволодовича личностью не просто необыкновенно разносторонней, но уникальной во всех отношениях, без преувеличения титанической (применяя к нему тот термин, который мы обыкновенно относим к людям Возрождения): удачливый полководец сочетался в нём не просто с выдающимся, но с непревзойдённым для своего времени зодчим.

В Юрьевском соборе по настоящий день хранится резная композиция, состоящая из трёх камней и известная как «Святославов крест», или «Святославово распятие». Сохранившаяся резная надпись на одном из камней гласит, что поставлен крест был самим князем Святославом — но, как явствует из надписи, отнюдь не в связи с построением собора:

В лето 6732 (1224?) месяца июня в 30 день на память святого Ио[ана] Воиника поставлен крест сей Святославом Всеволодичем. Аминь.

В надписи ошибка: память святого Иоанна Воина празднуется 30 июля, а не 30 июня (113. С. 395). Неясно и происхождение даты 6732 год. Исследователи древнерусской архитектуры высказывают мнение, что надпись была сделана позднее возведения Георгиевского собора, возможно, даже после смерти Святослава (82). Согласно же местному преданию, князь сам высек её в память о своём чудесном спасении во время бури, которая, как мы помним, обрушилась на его ладьи при возвращении из Болгарского похода в 1220 году.

Тем временем события в Новгороде приобретали всё более драматический оборот. Здесь начался голод, который усугублялся тем, что рассорившийся с новгородцами Ярослав Всеволодович занял Волок Ламский и вновь перерезал торговые пути, по которым в город поступали товары из «Низовских земель», в том числе хлеб.

…Так воздал Господь Бог по делам нашим. На Воздвижение честного креста[128] побил мороз урожай по волости нашей, и оттого пришло горе великое: начали покупать хлеб по 8 кун, а ржи кадь по 20 гривен, а во дворах по 25, а пшеницы по 40 гривен, а пшена по 50, а овса по 13 гривен. И разбрелись град наш и волость наша, и полны были чужие города и страны братьями нашими и сёстрами, а те, кто остались, начали помирать. И кто не прослезится о том, видя мертвецов, по улицам лежащих, и младенцев, псами поедаемых…

Число умерших превысило три тысячи, и это только те, кого хоронили в общей «скудельнице» (братской могиле) на средства нового новгородского архиепископа Спиридона (он занял кафедру в прошедшем, 1229 году). К тому времени Ярослав Всеволодович вступил в открытый конфликт с Михаилом Черниговским. Дело едва не дошло до войны, предотвратить которую удалось только общими усилиями княжеского сообщества и Церкви. Неправым во Владимире считали именно Михаила, который будто бы нарушил условия своего соглашения с Ярославом, но в чём состояли условия этого соглашения, опять-таки неизвестно. Юрий в споре брата и шурина вновь выступил миротворцем, и Ярослав на этот раз прислушался к слову брата.

…В то же лето приходил преосвященный митрополит всея Руси Кирилл к великому князю Юрию и к брату его Ярославу, и к Святославу, и к Константиновичам Васильку, Всеволоду и Владимиру, от киевского князя Владимира Рюриковича, а от черниговского князя Михаила пришёл епископ Порфирий; пришли с ними и игумен пречестного монастыря Святого Спаса в Киеве на Берестовом Пётр Акерович, и другой муж Владимира [Рюриковича] — стольник его Юрий. Эти трое приходили с митрополитом, прося примирить Михаила с Ярославом. Ибо Михаил был не прав, нарушая крестное целование Ярославу, и Ярослав хотел идти на Михаила. Бог же не допустил этого… Ибо послушал Ярослав брата своего старейшего Юрия, и отца своего митрополита, и епископа Порфирия и заключил мир с Михаилом, и была радость великая… Много же даров дали оба князя, Юрий и Ярослав, отцу своему митрополиту и епископу Порфирию и игумену Спасскому, и взяли благословение от них, и отпустили их каждого к своему князю.

Михаил согласился оставить Новгород. В декабре новгородцы прогнали его сына княжича Ростислава, а к Ярославу, смирившись, послали — звать его на стол «на всей воле новгородской». Однако, как показали дальнейшие события, примирение двух князей было лишь временным.

…Ярослав же спешно пришёл к Новгороду, месяца декабря в 30-й день, и созвали вече, и целовал [князь] Святую Богородицу на грамотах на всех Ярославлих[129]. И, пробыв две недели, пошёл опять в Переяславль, взяв с собою младших мужей новгородских; а сыновей своих двух, Фёдора и Александра, посадил в Новгороде…