Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 28)
В то же лето победил Пургаса Пурешев сын с половцами и перебил мордву всю и Русь Пургасову, а Пургас едва бежал с немногими.
В тот год рожь не уродилась по всей земле нашей, и был хлеб дорог.
Как видим, «мордовская» политика Юрия отличалась избирательностью и отнюдь не сводилась к войне. Более того, можно говорить и о предпринимаемых им миссионерских усилиях в отношении этих «закоренелых язычников», как характеризует мордовские племена венгерский монах-доминиканец Юлиан. В русских летописях об этом ничего нет — может быть, потому, что усилия эти ни к чему не привели (или, вернее, не успели ни к чему привести). Но вот Юлиан, проезжавший через мордовские земли в 1236 году, определённо писал о переговорах владимирского князя с какими-то мордовскими племенами относительно их возможного крещения:
…Узнав от своих пророков, что им предстоит стать христианами, они послали к князю великой Ландемерии (это соседняя с ними русская страна), чтобы он послал к ним священников окрестить их.
Правда, сам Юлиан (или, скорее, записавший с его слов рассказ о его первом путешествии на восток некий брат Рихард) непременно стремился подчеркнуть торжество католичества над православием, а потому и «князь великой Ландемерии», то есть Владимира, выглядит у него жалким апологетом Римской церкви, отказывающимся выполнить просьбу язычников и переадресующим её Риму:
«Не мне надлежит это делать, а папе римскому, —
Таким хотелось бы видеть владимирского князя латинянам. Но в действительности Юрий Всеволодович, напротив, показал себя ярым противником Римской церкви. Оказывается, противостояние с ней давало о себе знать в то время не только в Прибалтике или Карелии, но и к востоку от Владимиро-Суздальской Руси. И тот же Юлиан прямо писал об этом, рассказывая о втором своём путешествии на восток как раз накануне монгольского нашествия на Русь. Попытки миссионеров-доминиканцев проповедовать свою веру язычникам-венграм (уральским уграм) вызвали гнев великого князя:
…Не умолчу и о следующем. Пока я вновь находился при римском дворе, [на пути] в Великую Венгрию меня опередили четверо братьев моих. Когда они проходили через землю Суздальскую, им на границе этого царства встретились некие бежавшие перед лицом татар венгры-язычники, которые охотно приняли бы веру католическую, лишь бы добраться до христианской Венгрии. Услышав об этом, вышесказанный король суздальский вознегодовал и, отозвав вышеуказанных братьев, запретил им проповедовать римский закон помянутым венграм, а вследствие того изгнал вышесказанных братьев из своей земли, однако без неприятностей.
Увы, но страшное нашествие Батыя 1237/38 года заставило отложить все планы относительно возможной христианизации соседних с Русью племён, сделав споры православных и латинян на время неактуальными. Но то, что такие планы имелись и разговоры о возможном распространении православной веры к востоку от русских границ велись, заставляет нас взглянуть на князя Юрия Всеволодовича с новой, неожиданной стороны.
Но мы забежали вперёд. А между тем осенью того же 1229 года, уже после завершения Мордовской войны, произошло весьма неприятное для Юрия Всеволодовича событие — он рассорился со своими ближайшими родственниками, участниками недавнего похода на Пургаса, — братом Ярославом и племянниками Константиновичами.
Летопись рассказывает об этом так:
В том же году Ярослав, слушая неких обманщиков, усомнился в брате своём Юрии и отлучил от Юрия трёх [братьев] Константиновичей: Василька, Всеволода, Владимира — и надумал стать против Юрия, брата своего. Но Бог не допустил злу свершиться: благоразумный князь Юрий созвал их на съезд в Суздаль, и, примирившись между собою, поклонились все Юрию, признавая его отцом и господином себе; и целовали крест 7 сентября, в канун Рождества Святой Богородицы. И праздновали Рождество Святой Богородицы у священного епископа Митрофана, [и] были веселы, и разъехались, одарены, с мужами своими.
Итак, дело едва не дошло до войны.
Что стало причиной ссоры, остаётся только гадать. В. Н. Татищев, например, полагал, что Ярослав Всеволодович, «по смусчению клеветников, злобствовал тайно на брата Юрия» за то, что тот способствовал вокняжению в Новгороде своего шурина Михаила Всеволодовича, а его, Ярослава, изгнанию (
Вражда между Ярославом и Михаилом Черниговским в тот год действительно обострилась. В Новгороде пострадали сторонники Ярослава, кому-то пришлось бежать из города. Ещё из Новгорода Михаил послал к Ярославу, требуя от того отступиться от Волока, прежнего новгородского владения, и от всего, что Ярослав занял силой.
Ярослав ответил отказом:
— Того не отступаю, а крест не целую. Вы — по себе, а я — по себе!
Принимал ли какое-то участие в этом конфликте Юрий Всеволодович? Неизвестно. Но то, что он пытался примирить Михаила и Юрия, весьма вероятно. И именно это мог поставить ему в вину Ярослав, ждавший от брата безусловной поддержки.
Возможно, впрочем, что непонимание и вражда между братьями, раньше всегда державшимися друг друга, возникли ещё во время Мордовского похода: ведь люди Ярослава и князей Константиновичей приняли тогда смерть — в отличие от людей Юрия. Это надлежало принять во внимание при разделе добычи; но было ли это принято во внимание? А ведь споры даже после успешных походов, и именно по случаю дележа «сайгатов» (трофеев), были нередки в истории домонгольской Руси. А возможно, причины ссоры коренились глубже и объяснялись чрезмерными амбициями Ярослава, потерявшего новгородский стол. Кто знает, может быть, он втайне мечтал о великом княжении и для этого пытался заручиться поддержкой племянников?
Юрий же в очередной раз сумел проявить и свои дипломатические способности, и своё миролюбие. И, как всегда, сумел опереться на авторитет Церкви в лице епископа Митрофана, который оказался на его стороне. Так или иначе, но конфликт был улажен. Правда, для этого потребовалось новое, особое целование креста — событие, в общем-то, экстраординарное. Наверное, Константиновичи целовали крест великому князю искренне, с чистым сердцем. А вот насчёт Ярослава сказать что-либо определённое труднее.
Но продолжим рассказ Лаврентьевской летописи. Оказывается, в это время Ярослав вступил в конфликт не только с братом Юрием, но и с ростовским епископом Кириллом. В тот же день 7 сентября, в который проходил княжеский съезд, в том же Суздале состоялось судебное разбирательство («некая тяжа»), которое судил Ярослав, и в результате этого разбирательства все богатства, которыми обладал владыка, были у него отняты. Богатства же эти были огромны, ибо, по словам летописца, епископ Кирилл «богат был зело кунами (деньгами. —
Потеря имущества совпала для Кирилла с тяжёлой болезнью. Судя по симптомам, описанным ростовским книжником, владыка заболел проказой — этим страшным бичом Средневековья. Случившееся заставило Кирилла покинуть кафедру и удалиться на покой. Летопись рассказывает об этом так:
В том же году Кирилл, епископ Ростовский… оставив епископию, пришёл в Суздаль, к Святому Дмитрию[119], в свою келью, хотя лечить свою немощь, которая была у него внутри: так что лицо у него изменилось, словно почернело от болезни, губы утолстились и нос. К тому же ещё пришло на него искушение, словно на Иова: в единый день, 7 сентября, всё богатство было отнято у него некою тяжбою…
Он же за всё то воздал Богу хвалу, постригся в схиму в 16-й день того же месяца, и наречено было имя ему Кириак. А что осталось у него, то раздал любимцам и нищим.
Только ли болезнь стала причиной «тяжи» и извержения епископа из сана? Или же Кирилл — в отличие от владимирского епископа Митрофана — занял не ту позицию в конфликте между Юрием и его братом и племянниками? И не на него ли была возложена вина за этот конфликт, не он ли — может быть, как раз из-за своей болезни — был выбран, так сказать, «крайним»?
И ещё о двух событиях этого года сообщает летописец. Об одном — мученической гибели в столице мусульманской Волжской Болгарии некоего христианина Авраамия, «нового мученика Христова», — речь пойдёт ниже, ибо перенесение его останков во Владимир в следующем, 1230 году станет важным событием владимирской истории. Пожар же Великого города болгар (столицы царства), случившийся вскоре после его смерти, был расценен на Руси как Божие возмездие за совершённое убийство.
О втором событии, хотя оно напрямую опять-таки было связано с Болгарией, а не с Русью, надо сказать особо.
Прошло всего шесть лет с первого появления татар у русских границ. Кому-то могло показаться тогда, что ужас, пережитый после Калкского побоища, никогда не повторится, что татары ушли навсегда. И вот этот страшный враг вновь дал о себе знать — пока что далеко от Руси. Но летописец, теперь уже хорошо понимавший, какую угрозу таят в себе «незнаемые языки», воспроизводил любое известие о них с особой тщательностью:
…В том же году саксины[120] и половцы прибежали с Низа к болгарам от татар. И сторожи болгарские, перебитые татарами, прибежали от реки, называемой Яик[121].