Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 16)

Повесть о битве на Липице крайне враждебна к суздальским князьям и очевидно тенденциозна. По версии её авторов, Юрий и Ярослав буквально упивались ожиданием скорой победы, даже не допуская возможности поражения. На этот раз они готовы были поделить между собой и своими союзниками не одно только Владимиро-Суздальское княжество (которое, если верить Повести, должно было целиком, включая Ростов, достаться Юрию!), но и всю Русь. В подтверждение этого автор Повести ссылался на некие документы — грамоты, найденные будто бы смолянами в шатре князя Ярослава Всеволодовича после окончания битвы. Но существовали ли эти грамоты в действительности и, если существовали, что в них было написано и насколько им можно верить — это вопросы, остающиеся открытыми.

И Юрий, и Ярослав изображены в Повести закоренелыми злодеями:

И так Юрий с Ярославом вознеслись славой, видя у себя силу великую, не приняли мира и начали пировать в шатре со своими боярами… И кто-то из бояр Юрьевых сказал: «Князья Юрий и Ярослав, не было того ни при прадедах, ни при дедах, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь пришёл с войной в сильную Суздальскую землю и вышел цел. Хоть бы и вся Русская земля пошла на нас — и Галичская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, — но никто против нашей силы не устоит. А эти полки — право, сёдлами их закидаем».

И люба была эта речь Юрию и Ярославу, и созвали бояр и главных своих людей, и начали говорить: «Вот добро само пошло нам в руки: вам будут кони, оружие, платье, а человека кто возьмёт живого, тот сам будет убит; даже если в золотом будет оплечье — убей его, а мы вдвое наградим. Да не оставим ни одного в живых. Если кто и убежит из боя не убитый, а мы его захватим, прикажем одних повесить, а других распять. А о князьях, когда будут в наших руках, потом решим».

И, отпустив людей, пошли в шатёр с братьею и стали делить города, и сказал Юрий: «Мне, брат Ярослав, Владимирская земля и Ростовская, а тебе Новгород; а Смоленск брату нашему Святославу, а Киев дадим черниговским князьям, а Галич — нам же».

И целовали крест между собой, и написали грамоты, чтоб от этого не отступаться. Эти грамоты взяли смольняне в стане Ярослава после победы и отдали своим князьям. Юрий же и Ярослав, разделив города всей Русской земли в надежде на свою большую силу, стали звать на бой к Липицам…

Подобное распределение земель между братьями выглядит заведомо абсурдным. А вот какие-то грамоты, по которым братья подтверждали своё обещание «не отступаться» друг от друга (и не больше того), вполне могли отыскаться в их шатрах.

…Наутро же пришли князья к Липицам, куда их вызвали на бой, а суздальцы за эту ночь отбежали за лесистый овраг. Есть там гора, зовётся Авдова, там Юрий и Ярослав поставили свои полки, а Мстислав, Владимир, Константин и Всеволод поставили свои полки на другой горе, которая зовётся Юрьева гора, а между двумя горами ручей, имя ему Тунег[49]. И послали Мстислав и Владимир трёх мужей к Юрию, предлагая мир: «Если же не дашь мира, то отступите далее на ровное место, а мы перейдём на ваш стан, или же мы отступим к Липицам, а вы займёте наш стан».

Юрий же сказал: «Ни мира не приму, ни отступлю. Пришли через всю землю — так разве этой заросли не перейдёте?»

Воины Юрия укрепили свои позиции, окружив их плетнём и набив колья, а потому чувствовали себя относительно спокойно. Автор Тверской летописи (XVI век) сообщает даже, что Юрий «пьянствовал всю ту ночь с братией и с боярами, надеясь на свои укрепления и на множество воинов» (36. Стб. 320–321). Первый натиск «младших» князей на позиции Юрия и Ярослава успеха не принёс — и потому, что он носил предварительный, разведывательный характер, и потому, что в тот день (19 апреля) была буря и «студёно вельми». Пришлось расставлять полки и готовиться к генеральному сражению.

Автор Повести ещё раз указывает точное расположение сил накануне битвы, несколько не совпадающее с тем, что он писал раньше:

…Владимир же Смоленский поставил свой полк с края, далее стал Мстислав и Всеволод с новгородцами, и Владимир с псковичами, далее Константин с ростовцами. Ярослав же стал со своими полками, и с муромцами, и с городчанами, и с бродниками против Владимира и смольнян. А Юрий стал против Мстислава и новгородцев со всеми силами Суздальской земли, его меньшая братия — против Константина.

Приведена в Повести и красноречивая подробность: накануне битвы, когда Мстислав и Владимир воодушевляли своих воинов:

— Братья, мы вступили в эту сильную землю; станем же твёрдо, надеясь на Бога, не озираясь назад: побежав, не уйдёшь. Забудем, братья, дома, жён и детей, а уж коли умирать — то, кто хочет, пеший, кто хочет — на конях! —

новгородцы предпочли сойти с коней и биться пешими (наверное, так было удобнее преодолевать заграждения, выставленные Юрием и Ярославом?). Больше того: новгородцы якобы скинули с себя порты и сапоги и босыми (!) и без портов (!) бросились в бой. Если это верно, то это может отражать какие-то древние, ещё языческие представления о битве как о тотальном, сродни сексуальному, подавлении противника.

Сама битва состоялась 21 апреля 1216 года и завершилась полным разгромом суздальской рати. Первыми не выдержали полки Ярослава, затем побежал и Юрий Всеволодович. Согласно точным до неправдоподобия подсчётам новгородских книжников, в союзном войске убитыми оказались всего шесть человек, в то время как в суздальской рати — 9233. (Позднейший московский книжник называет иные, какие-то умопомрачительные цифры потерь: при том что в новгородско-смоленском войске убито было 550 человек, «кроме пешцев», в войске Юрия и Ярослава — 17 200, и опять-таки «кроме пешцев»: 33. С. 75.) Так или иначе, но битва на Липице стала одной из самых кровопролитных в истории русских междоусобиц.

…И ударили на них сквозь свои пешие полки, Мстислав своим полком, а Владимир — своим, а Всеволод Мстиславич с дружиной, а Владимир с псковичами, подошёл и Константин с ростовцами. Мстислав же проехал трижды через полки Юрия и Ярослава, посекая людей — был у него топор, прикреплённый петлёю к руке, им он и сёк. Так сражался и Владимир. Шёл великий бой, досеклись и до обоза. Юрий же и Ярослав, увидев, что их косят, как колосья на ниве, обратились в бегство с меньшею братьею и муромскими князьями…

О, велик, братия, промысел Божий!.. О, многих победили, братья, бесчисленное число, ибо убитых воинов Юрия и Ярослава не может вообразить человеческий ум, а пленников во всех новгородских и смоленских станах оказалось шестьдесят мужей. Если бы предвидели это Юрий и Ярослав, то пошли бы на мир: ибо слава и хвала их погибли и сильные полки стали ни во что. Было ведь у Юрия семнадцать стягов, а труб сорок, столько же и бубнов, а у Ярослава тринадцать стягов, а труб и бубнов шестьдесят[50]. Говорили многие люди про Ярослава так: «Из-за тебя сотворилось нам много зла…» Ибо не десять человек было убито, не сто, а тысячи и тысячи, а всех избитых девять тысяч двести тридцать три человека. Можно было слышать крики живых, раненных не до смерти, и вой проколотых в городе Юрьеве и около Юрьева. Погребать мёртвых было некому, а многие, бежавшие к реке, утонули, а другие раненые умерли в пути, а оставшиеся в живых побежали кто к Владимиру, а иные к Переяславлю, а иные в Юрьев.

Тверской книжник прославляет подвиги легендарных ростовских богатырей — всё того же Александра Поповича со слугой Торопом и Тимони Золотого Пояса (в других вариантах: Добрыни Рязанича Золотого Пояса: 33. С. 70, 72). Свои богатыри — вероятно, столь же легендарные — были, оказывается, и у Юрия Всеволодовича, но и они числились среди погибших в бою на Липице; мы уже упоминали их имена: это некий храбрый Юрята, «о сем вельми опечалился князь великий Юрий», а также «храбрый и безумный боярин Ратибор» — тот самый, что накануне битвы «похвалялся сёдлами наметати супротивных» (36. Стб. 337).

Предводители суздальской рати с позором бежали с поля боя. Новгородский книжник отдельно описывает бегство Юрия и Ярослава, каждый из которых устремился в свой город. Что касается Юрия, то он выглядит человеком, напуганным до крайности, впавшим в панику:

Князь же Юрий стоял напротив Константина и увидел побежавший полк Ярослава, и он тогда прискакал во Владимир к полудню на четвёртом коне, загнав трёх коней, в одной сорочке, даже подседельник потерял[51].

Бежал и Ярослав. Он тоже прискакал в Переяславль один — «на пятом коне, четырёх загнав».

…В 1808 году в лесу недалеко от города Юрьева-Польского был найден позолоченный княжеский шлем, под которым лежала свёрнутая кольчуга. Надпись на шлеме («Великый архистратиже Господень Михаиле, помози рабу своему Феодору») вкупе с местом обнаружения находки позволила тогда же предположить, что шлем принадлежал князю Ярославу Всеволодовичу (в крещении Фёдору) и был брошен или спрятан князем при своём бегстве с поля боя. Позднее установили, что шлем имел не одного владельца, но переходил по наследству от князя к князю; первоначально, по всей видимости, он принадлежал дяде Ярослава, князю Мстиславу Юрьевичу (ум. после 1162): об этом говорит подбор святых, изображённых на подвершии шлема (150. С. 54–60; 148. С. 235–244); а уж потом достался Ярославу.