Алексей Калинин – Наладчик (страница 5)
Светочка всё так же стояла за прилавком, делая вид, что перебирает ценники, но ее глаза то и дело стреляли в мою сторону. Когда я подошел, она снова залилась краской. Какая прелесть. В моё время девчонки уже начали подзабывать значение слова «скромность».
– А Зоя Михайловна... она вас не сильно ругала? – робко спросила она, не поднимая глаз.
– Мы с Зоей Михайловной достигли полного консенсуса в вопросах международной политики и ремонта холодильного оборудования, – я облокотился на прилавок, сокращая дистанцию.
От Светочки пахло детским мылом и почему-то сиренью. Сердце старого вояки в молодом теле предательски дрогнуло. А у молодого тела дрогнуло ещё кое-где.
– Светлана, – я заговорил тихо, так, чтобы слышала только она. – Вы знаете, что лицезрение селёдки совершенно не подходит вашим глазам? Им бы смотреть на море. Или хотя бы на звезды.
Она замерла, приоткрыв рот. Местные парни так не разговаривали. Они могли свистнуть вслед, пригласить на танцы в «клетку» или предложить выпить портвейна на скамейке. Но море и звезды... Это было оружие массового поражения.
Я не стал дожидаться ответа. Медленно, чтобы не спугнуть, достал из кармана тот самый изящный французский флакончик «Climat» от Эдика. Крошечная стеклянная капля, внутри которой плескалась частичка пахучего счастья.
Она будет потом даже обыграна в фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром». Как раз Ипполит будет дарить эти духи Надежде. В семидесятые годы этот альдегидно-цветочный аромат с нотами бергамота, ландыша, жасмина и сандала был страшным дефицитом и символом роскоши. В фильме будет показана белая коробочка, характерная для тех лет.
Я взял ее прохладную, слегка влажную ладонь, она даже не попыталась вырваться, только судорожно вздохнула, и вложил флакончик в тонкие пальцы.
– Это не взятка за кильку в томате, Светочка. Это просто... компенсация за то, что такой красивой девушке приходится дышать замороженным хеком. Спрячьте. И до встречи.
Я развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Спиной я чувствовал ее ошеломленный, горящий взгляд. Контрольный выстрел был сделан. Пусть теперь мучается догадками, кто этот странный парень из ПТУ, который чинит финские холодильники, рассуждает о звездах и дарит французские духи стоимостью в две ее зарплаты у фарцовщиков.
Выйдя на залитую весенним солнцем улицу, я полной грудью вдохнул апрельский воздух. Настроение было приподнятым, как перед удачно спланированным наступлением.
«Ну что ж, товарищ Ленин, – усмехнулся я про себя, глядя на огромный кумачовый плакат с профилем вождя на здании райисполкома. – Встретим мы твой столетний юбилей так, что весь район содрогнется. И начнем, пожалуй, с кулинарной революции».
Я засунул руки в карманы и неспешным, пружинистым шагом кадрового офицера направился обратно в ПТУ, насвистывая мотивчик «Yellow Submarine», который Витька Шуруп вчера пытался подобрать на гитаре. Жизнь налаживалась. И в этом 1970 году определенно был свой, неповторимый вкус. Вкус, который я собирался щедро приправить шафраном и хорошим табаком.
Обратный путь до родной «шараги» я проделал в состоянии легкой эйфории. Той самой, которая накрывает штабного офицера, когда сложная, многоступенчатая операция по снабжению вдруг складывается в идеальный пасьянс. Солнце пригревало совсем по-летнему, подсушивая последние лужи на щербатом асфальте. Из открытого окна «хрущевки» надрывался хриплый голос Высоцкого:
Если друг оказался вдруг
И не друг, и не враг, а так...
Если сразу не разберешь,
Плох он или хорош, -
Парня в горы тяни - рискни! -
Не бросай одного его:
Пусть он в связке в одной с тобой -
Там поймешь, кто такой!
Красота! Ну что там, как мой друган Шуруп поживает?
Территория ПТУ-31 встретила меня привычной какофонией: визгом циркулярной пилы из столярки, глухими ударами кувалды и матерком, висящим в воздухе плотнее, чем сизый дым от «Примы».
Я толкнул тяжелую дверь гаража. В нос немедленно шибануло смесью озона от сварочного аппарата, бензина и мужского пота. После аромата сирени и французских духов Светочки контраст был такой, словно меня из парижского салона швырнули прямиком в окоп под Гудермесом.
Витька Шуруп обнаружился возле нашего ГАЗ-51. Точнее, сначала я увидел пару ног в растоптанных кирзачах, торчащих из-под бампера, а затем уже на свет божий выкатился и весь мой верный Санчо Панса. Лицо его представляло собой абстрактное полотно, изрисованное отработкой и солидолом, но в глазах светилась неподдельная гордость.
– Готово, стратег! – хрипло доложил он, вытирая руки куском ветоши, которая была грязнее самих рук. – Карбюратор перебрал, жиклеры продул, зажигание выставил. Шепчет, а не мотор! Иван Степаныч приходил, слушал. Даже не орал почти. Сказал только, что я от мазута теперь до дембеля не отмоюсь. А ты чего принес? Где запчасть?
Я с деланным вздохом развел руками.
– Не было запчасти, Витя. Дефицит. Но зато я обеспечил нам надежные тылы. Ты уху любишь? Настоящую, из красной рыбы, с дымком, чтобы ложка стояла и янтарные круги по бульону плавали?
Шуруп нервно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.
– Гендос, ты издеваешься? Я красную рыбу только на картинке в «Книге о вкусной и здоровой пище» видел. И то, там страница была супом залита.
– В эту субботу, боец, ты ее будешь есть. Причем в таких количествах, что...
Договорить я не успел. В дальнем конце гаража громко хлопнула дверь каптерки, и к нам, чеканя шаг по промасленному бетону, направилась весьма колоритная процессия.
Впереди шел мастер Иван Степанович. Он хмурился, тяжело ступая своими пудовыми ботинками, и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства. А вот за ним, словно на параде, вышагивал наш местный светоч коммунистической идеологии – комсорг училища Артур Залихватов.
Выглядел Артур так, словно только что сошел с плаката «Слава передовикам производства!». На фоне наших замурзанных роб его идеально отглаженная светло-голубая рубашка казалась вызовом здравому смыслу. Волосы прилизаны волосок к волоску (наверняка бриолином или сахарным сиропом нахреначил), на груди – рубиновый значок ВЛКСМ, а на ногах... О-о-о, на ногах у комсорга, яростно клеймящего западное мещанство, красовались дефицитные чешские полуботинки «Цебо» из мягкой кожи.
«Идет, как индюк по минному полю», – констатировал мой внутренний полковник, оценивающе прищурившись. Я неторопливо слез с верстака, машинально принимая стойку «вольно», сложил руки на груди.
– Вот он, твой Мордов, полюбуйся, – прогудел мастер, кивнув в мою сторону своей искалеченной рукой. – Как ни зайду – или языком чешет, или на гитаре бренчит. Мальцев один за двоих пашет.
Залихватов остановился в двух шагах от меня. Заложил руки за спину, копируя позу киношных начальников, и посмотрел на меня с нескрываемым презрением. В его девятнадцатилетней голове уже давно сформировался кабинет из красного дерева в райкоме, и мы, простые ПТУшники, были лишь ступеньками к его блестящей карьерной лестнице.
– Товарищ Мордов, – начал он поставленным, канцелярским баритоном, от которого у меня немедленно заныли зубы. – Пока весь советский народ, вся прогрессивная общественность готовится к достойной встрече столетия со дня рождения Владимира Ильича Ленина... Пока американские империалисты сеют смерть в Камбодже, а наши братья по классу борются за свои права... Ты, комсомолец Мордов, проявляешь вопиющую политическую близорукость и трудовую апатию!
Шуруп, впечатленный напором комсорга, попытался слиться с колесом «ГАЗона». Я же продолжал смотреть на Артура спокойно, с легкой полуулыбкой, не перебивая. В армии таких политруков я навидался на три жизни вперед. Они отлично умели толкать речи с трибуны, но при первых звуках артобстрела обычно теряли дар речи и координацию движений. А также от них начинало пахнуть далеко не «Шипром».
– Изучаю международную обстановку, товарищ Залихватов, – негромко, но веско ответил я. – Готовлюсь дать отпор империализму. Что конкретно от меня требуется? Давай без лозунгов. Суть задачи какова?
Артур поперхнулся заготовленной тирадой. Он не ожидал, что восемнадцатилетний лоботряс будет разговаривать с ним тоном старшего по званию. На скулах комсорга проступили красные пятна.
– Суть задачи? – процедил он, сузив глаза. – Изволь. Комитет комсомола постановил: в рамках Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника 18 апреля наше училище берет повышенные обязательства. Мы должны восстановить двигатель списанного ЗИЛ-164 для нужд подшефного колхоза «Светлый путь». Посевную им срывать нельзя.
Он театрально выдержал паузу и ткнул в меня пальцем с ровно подстриженным ногтем. Не обгрызенным, а именно подстриженным.
– И восстанавливать этот двигатель будешь ты, Мордов. Один. Чтобы делом, а не на верстаке, доказал свою сознательность. Срок у тебя до вечера субботы. Не заведешь мотор – вопрос о твоем пребывании в рядах ВЛКСМ будем ставить ребром. За саботаж, лень и разгильдяйтсво!
В гараже повисла звенящая тишина, прерываемая только далеким стуком молотков. Иван Степанович крякнул и раздраженно потер переносицу.
– Залихватов, ты палку-то не перегибай, – прогудел старый танкист, в котором проснулось чувство справедливости. – Какой один? Там блок цилиндров проржавел так, что в нем мыши гнезда свили! Движок заклинило намертво. Это работа для целой бригады мотористов на неделю, а не для одного пацана на два дня. Пупок развяжется его даже с подушек снимать!