Алексей Калинин – Наладчик (страница 7)

Кабан тяжело засопел, переваривая информацию. В его глазах боролись дворовые понятия и первобытный голод молодого, растущего организма.

– Если рыбы не будет, Мордов... – наконец, с угрозой произнес он, поднимая пудовый кулак. – Мы из тебя самого уху сварим. На машинном масле. Забились! В субботу в десять утра мы на пустыре. Инструмент твой.

– Договорились, – я коротко кивнул и, не дожидаясь рукопожатия, развернулся.

Первая фаза операции прошла блестяще. Ударная группировка сформирована. Осталось дело за малым!

***

В пятницу вечером я стоял у обшарпанной металлической двери служебного входа Универмага. Моросил мелкий, противный весенний дождик, но настроения он не портил.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль дверь скрипнула. В образовавшуюся щель высунулась монументальная прическа Зои Михайловны, прикрытая сверху веселеньким платком. Заведующая огляделась с конспиративностью матерого резидента разведки и поманила меня пухлым пальцем.

– Геночка, – жарко зашептала она, впихивая мне в руки тяжелый, обернутый в несколько слоев серой оберточной бумаги сверток. От свертка одуряюще пахло рыбьим жиром. – Держи. Как договаривались. Тут нерка, хвосты и голова горбуши для навара. Чуть с ревизией не попалась из-за тебя, сорванец! Но всё нормально прошло. Похоже, что ты счастье приносишь!

– Родина вас не забудет, Зоя Михайловна, – я галантно, насколько позволял тяжелый сверток, склонил голову. – Как там наш финский пациент?

– Шепчет! – она счастливо всплеснула руками. – Морозит так, что хоть пингвинов разводи. Ты прямо чудотворец, Гена. Слушай... а ты в субботу вечером после своего субботника свободен? Может, зашел бы... на чай? Я как раз заливное по твоему рецепту сделаю. С шафраном.

В ее голосе прозвучали такие томные нотки, что мой внутренний семидесятипятилетний полковник нервно икнул. Зоя Михайловна была женщиной видной, но масштаб ее личности и габаритов требовал танковых клиньев, а не легкой кавалерии. И для меня семидесятипятилетнего она была девчонка в самом соку, но вот для меня восемнадцатилетнего она годилась в матери.

Надо бы как-то галантно съехать, чтобы не обидеть свою нужную подругу из продуктового рая.

– Сочту за честь, Зоя Михайловна, – я включил дипломатию на полную мощность, плавно отступая в спасительную тень подворотни. – Но, боюсь, после битвы с мотором от меня будет пахнуть так, что ваше шикарное заливное скиснет. Оставим это до лучших времен. Кстати, Светочка сегодня работает?

Заведующая недовольно поджала губы, поняв маневр. Ну да, не совсем галантно получилось. Грубовато даже. Но, я же старый солдат и не знаю слов любви! По крайней мере, не научился галантно съезжать.

– Работает твоя Светочка. Ходит весь день красная как рак, ценники путает. Из-за тебя, пострел? Смотри мне, девка она хорошая, честная. Если обидишь, то лично в холодильнике заморожу!

– Обидеть такую красоту – преступление перед человечеством, – искренне ответил я. – Вы же вдвоём являетесь украшением этого магазина. Ведь только из-за вас сюда люди и ходят!

– Ой, да вали уже, подлиза, – махнула на меня полная рука.

Но вот по покрасневшим щекам было заметно, что я смог свою грубость чуточку замазать.

– Спокойной ночи, Зоя Михайловна.

Я бережно прижал к груди бесценную нерку и растворился в вечерней сумерках. Армия была готова к маршу. Провиант получен. Завтра начнется главное сражение.

***

Субботнее утро 18 апреля выдалось на удивление солнечным и ясным. Город гудел, как растревоженный улей. Из репродукторов на столбах гремели бравурные марши, повсюду мелькали красные флаги и кумачовые повязки на рукавах. Всесоюзный Ленинский коммунистический субботник стартовал.

На пустыре за гаражами ПТУ тоже закипела работа.

Витька Шуруп, бледный от недосыпа и нервного напряжения, суетился вокруг расстеленного на земле огромного куска брезента. На нем, как хирургические инструменты перед сложнейшей операцией, были тщательно разложены гаечные ключи, торцевые головки, съемники, щетки по металлу и пара банок с керосином для промывки.

В центре композиции, подвешенный на мощной цепной тали к толстой ветке старого тополя, болтался он. Мотор! Сердце ЗИЛ-164. Глыба ржавого чугуна, покрытая многолетними слоями засохшей грязи и масла.

Без десяти десять на пустыре появилась бригада Кабана. Четверо хмурых, невыспавшихся парней подошли вразвалочку, поигрывая монтировками.

– Ну что, Суворов, где обещанная уха? – с порога заявил Кабан и окинул презрительным взглядом висящий на цепях двигатель. – Да ты чё? На это что ли? Да тут работы на неделю. Коленвал небось прикипел насмерть. Ох, мля-а-а! Ну и чё тут? Мы щас пару гаек сорвем и пойдем по домам. Надо бы смазать парой рюмок чая…

– Уха будет тогда, когда этот кусок металлолома заурчит, как сытый кот, – спокойно ответил я, сбрасывая куртку и оставаясь в чистой клетчатой рубашке. Закатал рукава. – Пара рюмок чая будет перед ней, для разжигания аппетита. А пока всем слушать вводную! Я командую, вы исполняете. Без пререканий и самодеятельности! Шуруп на подаче инструмента. Серега, ты с Лехой скидываешь поддон картера. Остальные снимают головку блока. Если сорвете хоть одну шпильку – будете высверливать зубами. Время пошло!

Мой голос, внезапно обретший лязгающие, стальные интонации строевого командира, хлестнул по расслабленным ПТУшникам, как кнут. Они на секунду опешили. Привычная картина мира рухнула: хилый лентяй раздавал команды так, будто у него на плечах блестели майорские звезды, а за спиной стоял заградотряд с оружием наизготовку.

– Чего встали? – рявкнул я, видя их замешательство. – Керосин в руки и отмачивать гайки! Бегом! Марш!

И они побежали. Магия уверенного тона и четко поставленной задачи сделала свое дело. Спустя пять минут над пустырем стоял только лязг металла, тяжелое дыхание и отборный, многоэтажный мат, без которого не откручивалась ни одна прикипевшая деталь советского автопрома.

Я ходил вокруг них, заложив руки за спину. Не притрагиваясь к ключам, я дирижировал этим техническим оркестром. У меня получалось соблюдать баланс между командованием и отмазыванием от работы.

– Кабан, не рви резьбу, дурмашина! Аккуратно, в раскачку! Шуруп, дай ему вдшку... тьфу, то есть тормозухи капни на болт! Леха, не стучи кувалдой по блоку, это тебе не наковальня! Через деревянную проставку, нежнее, как с девушкой! Во! Красава!

Ближе к двум часам дня, после изнурительной борьбы, когда с парней уже сошло семь потов, а коленвал так и не поддался, в рядах наметился бунт.

– Да ну его в качель! – Кабан в сердцах швырнул ключ на брезент и вытер потное лицо грязным рукавом. – Закис намертво! Тут автогеном резать надо. Всё, Мордов, концерт окончен. Не заведем мы его.

Я посмотрел на тяжело дышащих, измотанных парней. Пора было применять главное оружие. Тактическое кулинарное вмешательство.

– Перекур пятнадцать минут, – скомандовал я. – Витя, тащи дрова.

Я подошел к заранее сложенному очагу из кирпичей, над которым висел походный котелок литров на десять. Запалил огонь. Вода в котелке уже была готова.

Пока бригада Кабана, тяжело дыша, курила в сторонке и с ненавистью косилась на неподдающийся двигатель, и с не меньшей ненавистью на меня – я начал священнодействовать.

Сначала в кипяток отправились две крупные, нечищеные луковицы в золотистой шелухе и пучок кореньев петрушки. Затем – щедрая горсть черного перца горошком, того самого, от Эдика-Америки. Вода забурлила, принимая в себя ароматы специй. Следом в котел полетели хвосты и голова горбуши – для наваристой, чуть липкой базы. Картошечка, лаврушечка, морковка…

Минут через двадцать я шумовкой выловил разваренные остатки и торжественно, на глазах у завороженно наблюдающих механиков, опустил в прозрачный, янтарный бульон куски благородной, нежно-розовой нерки.

Воздух над пустырем изменился. Едкий запах бензина и старой смазки отступил под натиском густого, сладковато-пряного аромата царской ухи. Когда я бросил в котел крошечную щепотку шафрана и влил рюмку настоящей водки «для кристаллизации», Кабан издал звук, похожий на стон раненого лося.

– Гена... – хрипло позвал он, незаметно для себя перейдя на уважительное имя. – Брат. Оно когда готово будет? У меня аж желудок к позвоночнику прилип.

– Будет готово ровно в тот момент, когда вы провернете этот чертов коленвал и выставите зажигание, – безжалостно отрезал я, помешивая варево деревянной ложкой с длинной ручкой. – Еда ждет победителей. А лузеры могут идти в столовую, там тетя Тоня синие макароны с комбижиром на тарелку шлёпнет.

Этого оскорбления бригада не стерпела. С утробным рыком четверо здоровенных парней бросились к двигателю. Они работали так, как не работали стахановцы. В их движениях появилась ярость, умноженная на первобытный голод.

К трем часам дня невозможное случилось. Коленвал, обильно политый керосином, тормозной жидкостью и матерными заклинаниями, сдался с противным скрипом. Поршни с новыми кольцами, выбитые Шурупом на складе, со смачным чавканьем вошли в очищенные цилиндры. Головка блока легла на место, и Кабан лично, с нежностью сапера, протянул шпильки динамометрическим ключом.

Без пятнадцати три я, не испачкав даже манжет рубашки, подошел к собранному агрегату. Витька Шуруп, черный от мазута, как шахтер после смены, дрожащими руками подцепил провода от старого аккумулятора к катушке. В бутылке из-под водки, примотанной изолентой к радиатору, плескался бензин, напрямую соединенный с карбюратором.