Алексей Калинин – Наладчик (страница 9)

У меня же, с высоты моего реального жизненного опыта, седин, морщин и семидесяти пяти лет за плечами, подход к женщинам бальзаковского и глубоко пенсионного возраста был отработан до автоматизма.

Женщине, независимо от эпохи и строя, что нужно? Немного искреннего внимания, грамотная забота и главное – чтобы в ней видели настоящую даму, а не безликую казенную обслугу или мегеру-надзирательницу.

Начал я, как учили в диверсионной школе, с малого – с разведки боем и прикормки объекта. Как-то раз, возвращаясь от своей продуктовой феи Зои Михайловны, я предусмотрительно прихватил из ее бездонных запасов пачку хорошего индийского чая «со слоном» и пузатую баночку дефицитного клубничного джема. Всего-то и нужно было сделать грамотную разводку на проводке, чтобы не искрила понапрасну.

Конечно, тем самым перешёл дорогу местным электрикам, которые устроили из Универмага кормушку, но каждый крутится как может. И если они накрутили в распределительных щитках так, что незнающего человека убить может с полпинка, то их ни грамма не жаль. Пусть ищут халяву в другом месте, а Зоя Михайловна при возникшей проблеме будет обращаться к тому, у кого руки нормально заточены.

И вот, я дождался вечера, когда поток бредущих студентов схлынет, и решительно постучал в каморку к Клавдии Петровне.

Та, едва завидев меня на пороге, сперва ощетинилась, как старый ёж, поправила сползающие на нос очки и сжала губы в тонкую линию:

– Мордов! Ты чего тут трешься? Опять, небось, девку какую-нибудь с улицы протащить хочешь под покровом темноты? Даже не надейся, не выйдет! У меня глаз-алмаз, я вас, кобелей малолетних, насквозь вижу!

– Клавдия Петровна, голубушка вы наша, – я чуть приглушил голос, включил свой самый бархатный, обволакивающий баритон и слегка кивнул, прямо как английский лорд. – Ну какие девки, право слово, когда рядом такие роскошные, умудренные жизнью женщины? Я вот смотрю, вы тут на сквозняке сидите, мерзнете у двери, радио слушаете в одиночестве. А я вам чайку настоящего принес. Не пыль грузинскую, а экспортного. Заварите, согрейтесь. И, кстати... не могу не отметить: шаль эта пуховая вам невероятно к лицу. Так удивительно подчеркивает цвет ваших глаз.

Она аж воздухом поперхнулась. Речевой аппарат дал сбой. Какой там восемнадцатилетний прыщавый оболтус скажет взрослой женщине про цвет глаз, да еще с такой спокойной, мужской уверенностью?

Клавдия Петровна густо пошла пятнами, недоверчиво взяла пачку чая, но лед тронулся. Тигр был поглажен по макушке.

Через неделю я, вооружившись инструментом, мимоходом починил ей расшатанный стул на вахте, чтобы не скрипел, и занес на тарелочке пару домашних заварных эклеров, которые накануне виртуозно испек на засиженной мухами общей кухне.

И всё! Форт Нокс пал безоговорочно. Для суровой Клавдии Петровны я мгновенно перешел в категорию «наш Генечка, золотые руки», которому отныне разрешалось приходить хоть в час ночи, и для которого всегда придерживали свежие сплетни.

С комендантшей Тамарой Георгиевной пришлось действовать тоньше. Калибр другой, броня толще. Она была женщиной начальственной, властной, привыкшей командовать.

Как-то под вечер она устроила внезапный рейд по комнатам, ну прямо чистое гестапо. Распахнула дверь к нам с Шурупом и наметанным взглядом тут же вычислила под кроватью самодельную электроплитку – спираль на кирпиче. По меркам пожарной безопасности это страшный криминал, почти диверсия. Витька побледнел и вжался в стену, готовясь к расстрелу на месте.

Тамара Георгиевна грозно выпятила необъятную грудь, набрала в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться классической тирадой про исключение из рядов ВЛКСМ, неминуемое отчисление и позор на все училище. И тут в игру вступил я.

Я не стал лепетать оправдания. Спокойно, по-хозяйски, не торопясь встал со скрипучей койки. Подошел к ней вплотную и мягко, но непреклонно взял у нее из рук сломанный штепсель от здоровенного казенного пылесоса «Тайфун», который она с проклятиями таскала за собой по этажам. И за три минуты, пока она оторопело хлопала густо накрашенными ресницами, профессионально его перебрал, ловко зачистив окислившиеся контакты перочинным ножом.

– Тамара Георгиевна, – негромко сказал я, глядя прямо ей в глаза тяжелым, абсолютно мужским, изучающим взглядом. – Ну зачем же вы такие тяжести сами носите? Надорветесь ведь. У вас стать, осанка королевы, вам бы на южных курортах отдыхать, по набережным фланировать, а не с малолетними балбесами тут воевать в пыли. Вы в следующий раз просто скажите мне, я сам приду и всё починю. А плитка... ну, вы же сами понимаете, молодой растущий организм требует горячего, домашнего питания. Столовским варевом сыт не будешь. Мы же аккуратно, на керамической подставке. Головой отвечаю.

Комендантша моргнула раз, другой. Густо, пятнами, покраснела сквозь пудру. Вся ее начальственная спесь куда-то разом испарилась. Она пробормотала что-то невнятное, вроде «смотри у меня, Мордов, доиграешься», забрала штепсель и поспешно ретировалась в коридор.

С тех пор на нашу запрещенную плитку она упорно закрывала глаза, а я взял за правило иногда заходить к ней в кабинет – подкрутить провисшие петли на скрипучем шкафу, починить настольную лампу или просто налить из графина чаю и, участливо кивая, послушать её долгие, тягучие жалобы на нерадивого бывшего мужа, который променял такую роскошную женщину на какую-то буфетчицу.

Может, кто-то назовёт меня подлизой, но я такому человеку предложу назвать соседей по общей площадке. И готов ручаться своей головой, что только процентов десять справятся с такой задачей. В моём времени мы слишком замкнулись на себе и на своих семьях, чтобы узнать про других людей, и чтобы просто, по-человечески им помочь.

И я просто помогал, так как нельзя срать там, где спишь и ешь. Ну, а за помощь получал информацию и некоторую послабуху. Мы были маленькой коммунной!

Так, тыл был обеспечен на все сто процентов. Линия обороны выстроена. Но идиллию, как это обычно бывает в армии, однажды нарушили неучтенные факторы. А именно – соседи.

Был поздний вечер четверга. За окном мерно шумел теплый майский дождь. Я лежал на своей продавленной панцирной сетке, закинув руки за голову, и в свете тусклой лампочки анализировал геополитическую обстановку по свежим передовицам «Правды» и «Известий». Параллельно мозг просчитывал тактическую операцию: как бы пограмотнее и поромантичнее подкатить к Светочке на ближайших выходных, когда мы пойдем гулять в Парк Горького. Витька Шуруп, умотавшийся за день в гараже, мирно и присвистывая сопел на соседней койке.

И тут началось.

В комнате 412, расположенной аккурат над нашими головами, началась ночная жизнь. Местные «бугры», деды, искренне считавшие себя хозяевами жизни и пупами земли. Их неформальным вожаком был здоровенный, уже знакомый детина по кличке Кабан – под два метра роста, пудовые кулаки-кувалды, наглая рожа и интеллект тупой деревянной табуретки.

На часах была полночь. Самое время спать. А сверху сквозь тонкие перекрытия доносится такой грохот, словно там стадо слонов чечетку бьет. Пьяный, гогочущий ржач, звон стеклотары, тяжелый топот и чья-то расстроенная гитара, которую немилосердно насиловали, пытаясь дурным, срывающимся голосом орать уркаганский блатняк про долю воровскую.

Я встал, чуть качнул головой, разминая шею. Натянул вытянутые на коленях треники.

Шуруп заворочался, проснулся и испуганно натянул колючее одеяло до самого носа:

– Ген... а, Ген... не ходи туда, а? – жалобно прошептал он в темноте. – Там Кабан со своими корешами «Агдам» глушат, они сегодня стипуху получили. Они вчера первокурсника из столяров в умывальнике головой макали просто так. Убьют ведь, отморозки. Их даже физрук боится.

– Отставить панику, боец, – тяжело вздохнул я. – Спи давай. Я мигом.

В моей прошлой жизни, в далеком восемьдесят пятом, если бы моя рота позволила себе хоть пискнуть после команды «отбой», они бы у меня до самого рассвета плац ломами подметали в костюмах химзащиты. А тут какая-то малолетняя шелупонь смеет мне, боевому офицеру, спать мешать?

Ну уж нет!

Прямо в спортивных трениках и майке-алкоголичке, разминая на ходу плечи, я неслышно поднялся по выщербленным ступеням на четвертый этаж.

Дверь в 412-ю была приоткрыта, светя желтым прямоугольником в темный коридор. Внутри – дым коромыслом, хоть топор вешай. На исцарапанном столе – живописная батарея пустых и початых бутылок из-под дешевого портвейна «Три семерки» и бормотухи, смятые плавленые сырки, банка с окурками. В комнате находилось человек пять. В центре композиции, на кровати, развалившись как жирный падишах в гареме, восседал сам Кабан. Расхристанная рубаха, красная потная морда, мутный взгляд.

Я шагнул внутрь и тихонько, но очень плотно, прикрыл за собой хлипкую дверь. Отрезал пути к отступлению.

– Опа-на! Гляньте-ка, салага приперся! – радостно заржал один из свиты Кабана, щуплый тип с фиксой, указывая на меня обгрызенным ногтем. – Чего надо, Мордов? Ползунки поменять пришел? Или сказочку на ночь почитать?

Кабан тяжело, как медведь-шатун, поднялся с койки. Поиграл желваками, разминая могучие плечи, и смерил меня презрительным, мутным взглядом:

– Слышь, повар недоделанный. Ты адресом и этажом ошибся. Чеши отсюда подобру-поздорову, пока ноги целы, а то сейчас из окна полетишь без парашюта.