Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 9)

– Пошли, пошли, интеллигенция! – полицай грубо толкнул Игоря в спину.

Тот споткнулся о порог и полетел в темноту, загремев по деревянным ступеням. Я спустился следом, стараясь не упасть.

– Сидите тихо, мыши. Утром вас на ремни резать будут, – радостно пообещал Гордеев.

Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов. Наступила непроницаемая тьма.

Я постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Шагнул вперед, нащупал ногой земляной пол. В нос ударил густой запах гнили. Под ногами что-то хрустнуло, кажется, старые корнеплоды.

– Игорь? – позвал я. – Ты как там?

Сбоку раздался стон. Я пошел на звук, опустился на колени и нащупал его плечо. Игорь сидел на земле, привалившись спиной к шершавой бревенчатой стене. Его колотило.

– Андрюха... – его голос срывался, звучал жалко и надломленно. – Андрюха, это пи..ец!

– Я в курсе, – я сел рядом, вытянув гудящие ноги.

Холод от земли начал пробираться сквозь жалкие лохмотья, остужая ожоги, но принося новую боль.

– Нет, ты не понимаешь. Я только сейчас понял. До конца понял! – в темноте послышался звук, похожий на всхлип. – Это не шоу. Нас не спасут. У меня нет адвоката. Моя банковская карточка здесь как кусок говна. Мы в сорок втором году, Андрюха. В оккупации. И завтра нас будут пытать.

Я молчал. Утешать его было бессмысленно. Врать тем более. Он был прав на сто процентов. Мы попали в самую страшную мясорубку человечества, не имея при себе ничего, кроме гонора жителей двадцать первого века. А этот гонор здесь не стоил и ломаного гроша.

– Зачем ты это сказал? – вдруг спросил я, вспомнив сцену в избе.

– Что?

– «Дастиш фантастиш». Ты совсем ..анутый? Ты понимаешь, что они могли нас там же положить за дерзость?

Игорь истерично хохотнул.

– Да я от страха! Я хотел показать, что я тоже... ну, полиглот! Я думал, это какие-то вежливые слова! Я же в немецком ноль! Я только порнуху немецкую смотрел, когда в универе учился! Там все бабы это кричали! Откуда мне было знать, что это значит?!

– Это значит «Да, очень хорошо, это фантастика, я кончаю», – мрачно перевел я. – Отличный способ наладить дипломатические отношения с Вермахтом, браво.

– Да пошел ты! – огрызнулся он, но тут же сдулся. – Прости. Я реально обосрался. Я думал, сейчас этот упырь со свастикой достанет ствол и пустит тебе пулю в лоб. А потом и мне...

Мы замолчали. В погребе было холодно и сыро. Где-то в углу скреблась мышь. Мои ожоги, которые Дарья Семеновна заботливо намазала гусиным жиром, снова начали гореть, словно к ним приложили утюг. Я стиснул зубы.

– Андрюх, – снова подал голос Игорь. – А что дальше? Ну вот завтра... что будет?

– А хрен его знает, – честно ответил я. – Утром нас погонят в гестапо. Или в полевую жандармерию. Будут бить. Долго и больно. Пытаться выбить признание, что мы партизаны или парашютисты.

– Но мы же ничего не знаем! Мы им ничего не скажем!

– В том-то и проблема, Игорек. Они не поверят, что мы ничего не знаем. А когда поймут, что толку от нас ноль... просто повесят на площади. Для устрашения.

Игорь заскулил, обхватил голову руками.

– Я не хочу! Я не могу так... Я же не герой, Андрюха! Я не Александр Матросов. Я не лягу на амбразуру. Я жить хочу. Я на Мальдивы хотел... У меня машина в кредите...

Меня даже затрясло от раздражения.

– Заткнись про свою машину! Нет больше твоей машины! Нет Мальдив! Есть только этот вонючий погреб и завтрашний расстрел! Если хочешь выжить – прекрати ныть и думай башкой!

– Да чем тут думать?! – взвился он. – Что я могу? Я в Excel таблицы сводил! Я презентации делал! Как мне это здесь поможет?! Графики им нарисовать, как быстро мы сдохнем?!

Он был прав. Мы тут вообще бесполезны. Мои знания истории всего лишь сухие факты из учебников. Даты битв, фамилии генералов, направления ударов армий. Но кому я их смогу передать? Да к тому же я не умею стрелять из ППШ. Я не знаю, как собрать мину. Я даже костер развести без спичек не смогу.

Мы были тепличными растениями, которых вышвырнули в ледяную пустыню.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Холод пробирал до костей. Я то проваливался в мутную дрему, то выныривал из нее от боли в ожогах и собственного стона.

Время здесь не имело значения, но по моим внутренним часам было около трех ночи, когда я услышал странный звук.

Сначала мне показалось, что это снова мыши. Тихий шорох у самой двери. Но потом звук повторился. Скрежет. Словно кто-то поцарапал ногтями по дереву.

Я открыл глаза и прислушался. В верхней части двери была небольшая щель – вентиляционное отверстие, забранное толстыми прутьями. Сквозь него пробивался тусклый свет луны.

– Дядьки... – раздался оттуда едва слышный шепот. – Эй, дядьки... Живые?

Я вздрогнул. Толкнул Игоря в бок, заставив его проснуться. Тот замычал, но я зажал ему рот рукой.

– Тихо, – шепнул я.

Я на четвереньках подполз к двери, кляня свои стертые колени. Осторожно приподнялся, цепляясь пальцами за шершавые доски, и прильнул глазом к щели.

По ту сторону решетки, в бледном свете луны, я увидел лицо. Мальчишка. Лет одиннадцати-двенадцати. Вихры торчат в разные стороны, нос в веснушках, на щеке размазана сажа. Он щурился, пытаясь разглядеть что-то в темноте погреба.

– Ты кто? – хрипло спросил я.

Мальчишка вздрогнул, но не убежал. Он придвинулся ближе к решетке.

– Егорка я. Шубин. Меня баб Даша прислала. Сказала, чтоб я вам пожрать принес. А то завтра вас, сказывают, немцам отдадут, так хоть напоследок...

Он не договорил, но смысл был ясен. Хоть перед смертью поедят.

Я почувствовал, как к горлу подкатил комок. Эта старая женщина, которую мы подвергли смертельной опасности, которую из-за нас ударил немец, все равно не бросила нас. Она послала ребенка. В комендантский час. Когда за появление на улице стреляли без предупреждения.

– Егорка... – мой голос дрогнул. – Спасибо тебе. И баб Даше передай...

– Да погоди ты спасибкать, – деловито перебил пацан. – Лови давай.

В щель между прутьями протиснулся ломоть черного хлеба. Я жадно схватил его. Следом пролез изрядный шмат пожелтевшего сала, завернутый в тряпицу. Потом, одна за другой, две крупные луковицы.

Игорь, который уже подполз ко мне, выхватил одну луковицу и тут же, не очищая от шелухи, впился в нее зубами. Захрустел, как яблоком.

– Вода еще есть, – зашептал Егорка с той стороны. Послышался звук глиняной посуды. – В крынку налил.

Он попытался просунуть кувшинчик сквозь прутья. Тот скрипнул по металлу, но не пролез. Слишком широкое горлышко.

– Тьфу ты, пропасть, – раздосадовано выдохнул пацан. Он подергал кувшин, потом вздохнул. – Не лезет, зараза. Ладно. Я тут поставлю, у порога. Захочете пить – сами возьмете.

Я опешил.

– Как мы возьмем, Егор? Мы же заперты!

Пацан по ту сторону двери вдруг улыбнулся:

– Ну, я отдал, а вы как знаете! Покедова!

После этого побежал прочь и вскоре скрылся в кустах смородины.

Глава 5

Свет пробивался сквозь крошечное вентиляционное оконце. К нам залез тонкий луч, в котором лениво кружились какие-то соринки. Этот свет ни хрена не приносил тепла. Наоборот, с наступлением утра холод, скопившийся за ночь в земляных стенах, словно ожил и принялся методично высасывать из нас остатки жизни.

Меня колотило. Ожоги на ногах и боку, которые Дарья Семеновна заботливо смазала гусиным жиром, за ночь стянуло коркой. Любое движение отдавалось режущей болью, хотелось выть, но я терпел. Стискивал зубы до скрежета и терпел.

Мы сидели по разные стороны погреба, как два нахохлившихся, побитых жизнью воробья. Между нами, на перевернутом деревянном ящике, лежали остатки роскоши, подаренной пацаном Егоркой: корочка черного, как торф, хлеба, и граммов пятьдесят пожелтевшего сала с прожилками мяса. Луковицы мы сожрали еще ночью, грызли их как яблоки, обжигая языки злой горечью.

Я отломил кусок хлеба. Пальцы не слушались, заиндивели от грязи и холода. Положил сверху тонкий ломтик сала, отправил всё это в рот.

Господи, как же это было вкусно. Никакие крафтовые бургеры, никакие стейки рибай прожарки «медиум-рэр» за конские деньги не шли ни в какое сравнение с этим пахнущим дымом хлебом. Сало таяло на языке, обволакивая горло солоноватым жиром. Я жевал и старался растянуть удовольствие, вслушиваясь в каждый звук снаружи.

Там, наверху, уже началась жизнь. Скрипели колодезные журавли, мычали недоенные коровы, хлопали двери. Пару раз вдалеке протарахтел мотоцикл. Деревня просыпалась даже под сапогом нового хозяина.

Игорь сидел напротив, подтянув колени к подбородку. Он тоже жевал вторую половину, уставившись в точку перед собой. Его модная прическа, на которую он тратил кучу времени по утрам, превратилась в грязный колтун. Лицо осунулось, покрылось слоем копоти. Под глазом наливался шикарный фиолетовый синяк, вроде мой вчерашний подарок, а может быть и с лестницы навернулся.