Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 11)

– Да, я буду сотрудничать! Если они предложат мне работу, то я соглашусь! Я умею вести документацию. Я могу организовать логистику, учет, контроль! Немцы… Ведь это порядок. Ордунг! Им нужны толковые администраторы. Я стану для них незаменимым! Сначала как переводчик, потом писарь, потом, может, и в комендатуру возьмут. А там, глядишь, война закончится, они победят, а я уже в системе!

– Они не победят, – тихо, но твердо сказал я. – В сорок пятом их раскатают в блин.

– Это в твоей истории их раскатают! – заорал Игорь, брызгая слюной. – А мы теперь здесь! И хрен его знает, как оно повернется! Может, мое вмешательство всё изменит! Я не собираюсь дохнуть в этом вонючем подвале ради твоих учебников истории! Все кому-то служат, Андрюха! Все! Просто каждый выбирает своего хозяина. Я выберу того, кто сильнее. Того, кто оставляет жить!

Он остановился.

Я смотрел на него. На его трясущиеся руки, на блеск в глазах. Он был жалок. И страшен одновременно. В нем не было ни капли человеческого достоинства. Только инстинкт самосохранения.

– Знаешь, Игорь, – я поднялся на ноги. Мышцы заныли, но я не обратил на это внимания. – Я ведь историк. Я читал про таких, как ты. Про тех, кто в сорок первом хлебом-солью немцев встречал. Про тех, кто в полицаи шел, чтобы паек получать. Я читал их допросы в НКВД после войны.

Я сделал шаг к нему.

– Они все говорили то же самое. «Время такое», «каждый сам за себя», «мы просто хотели выжить».

Еще шаг.

– Но знаешь, как их называли? Не эффективными менеджерами. Не администраторами.

Я оказался вплотную. Он не отступил.

– Их называли предателями. И вешали. Вешали!

Игорь скривил губы.

– Пошел ты... герой хренов. Сдохнешь сегодня – никто и не вспомнит.

– Может и сдохну, – кивнул я. – Но перед этим я сделаю одну вещь.

– Какую же? – он издевательски вздернул подбородок.

– Разобью твое гнусное .бало.

Я ударил без замаха. Коротко, вкладывая в удар всю ту боль, всё то разочарование и ненависть, которые скопились во мне за эти сутки. Кулак с хрустом впечатался ему в нос. Брызнула горячая кровь.

Игорь взвыл. Отшатнулся, споткнулся о ящик и полетел спиной на стеллаж с банками.

Раздался оглушительный грохот. Деревянные полки, подгнившие от времени, не выдержали его веса. Стеллаж рухнул, погребая Игоря под лавиной старых корзин с картошкой и стеклянных банок с соленьями.

– Бам! Дзынь! Хрясь!

Воздух заполнил ядреный запах рассола, квашеной капусты и укропа. Стекло брызнуло во все стороны.

Игорь забарахтался в этой куче, как свинья в корыте. Он зарычал, выплевывая кровь и капустные листья, вскочил на ноги и бросился на меня.

– Убью, сука! – завизжал он.

Он врезался в меня всем телом. Мы рухнули на земляной пол, прямо в лужи рассола и битое стекло.

Вряд ли это была драка из кино. Никаких красивых хуков, апперкотов и блоков. Это была возня двух измученных людей в кромешной тьме.

Мы катались по полу, сминая гнилую картошку. Игорь вцепился мне в горло длинными пальцами, пытаясь задушить. Я хрипел, чувствуя, как не хватает воздуха, и бил его свободной рукой по ребрам, по лицу, куда придется.

– Тварь! – выдохнул я, выворачиваясь из его захвата.

Я подмял его под себя, схватил за волосы и приложил затылком о землю. Раз. Другой.

Он заскулил, но тут же всадил колено мне в живот. Я задохнулся, согнулся пополам. Игорь отшвырнул меня, навалился сверху и занес кулак.

– Я жить хочу! – орал он, брызгая мне в лицо кровью из разбитого носа. – Жить! Понял?! И ты мне не помешаешь!

Он ударил. Я успел подставить предплечье, удар скользнул по скуле, ободрав кожу. Я рванулся, скидывая его с себя. Мы снова сцепились, катаясь по битому стеклу, оставляя на земляном полу кровавые полосы.

Грохот стоял такой, словно в погребе рота солдат выясняла отношения. Мы рычали, сопели, матерились. Я чувствовал, как стеклянный осколок впился мне в ладонь, как горят содранные ожоги, но мне было плевать. Я хотел уничтожить его. Уничтожить эту мразь, которая вчера продавала меня на митинге, а сегодня готовилась продать целую страну.

И тут наверху загремел засов.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В погреб ворвался режущий глаза утренний свет.

– А ну, ша, падлы! – рявкнул грубый голос.

Мы замерли сцепившись на полу.

На ступенях стояли двое. Вчерашний староста Гордеев и тот самый молодой, прыщавый полицай с винтовкой. Силуэты на фоне яркого неба казались зловещими.

– Вы че тут, гниды, устроили? – Гордеев спустился на пару ступенек, поигрывая нагайкой. – Банки побили, курвы? Дарья вас убьет, а я добавлю! А ну, разошлись!

Мы не расцепились. Я всё еще держал Игоря за воротник его лохмотьев, а он сжимал мое запястье.

– Кому сказал! – взревел Гордеев. – Разошлись!

Он кивнул молодому. Тот сбежал по ступеням, размахнулся и ударил меня прикладом винтовки под ребра.

Вспышка боли затмила сознание. Я охнул, разжал пальцы и завалился на бок, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Следом прилетел удар кованым сапогом. Прямо в бедро.

– Встать, мрази! – Гордеев спустился вниз, брезгливо переступая через лужи рассола. – К господину коменданту пойдете! Он вам сейчас быстро мозги вправит!

Я попытался подняться на четвереньки. Ребра горели огнем, дышать было больно. Во рту стоял металлический привкус крови.

Игорь тоже зашевелился. Он стоял на коленях, весь в грязи, в рассоле, с разбитым в кровь лицом. Его дорогие кроссовки были измазаны гнилой картошкой.

И тут произошло то, от чего у меня мороз пробежал по коже.

Игорь не стал вставать. Он пополз.

Прямо на коленях, по битому стеклу и грязи, он пополз к ногам Гордеева.

– Господин полицейский! – заголосил он срывающимся, плаксивым голосом. – Господин начальник!

Гордеев отшатнулся, подняв нагайку.

– Ты чё, убогий? Одурел?

– Выслушайте меня! Умоляю! – Игорь схватил полицая за грязный сапог. Его лицо исказилось в гримасе рабского подобострастия. – Я не партизан! Я не с ним! Он сумасшедший! Он коммунист! А я нет!

Я замер, опираясь рукой о землю. Смотрел на это и не верил своим глазам. Вот он, .ля, мой друг. Успешный менеджер. Человек, который вчера рассуждал о судьбах России, сейчас ползал в луже рассола и целовал сапог деревенского алкаша, надевшего повязку со свастикой.

– Чего ты мелешь? – Гордеев попытался выдернуть ногу, но Игорь вцепился намертво.

– Я хочу служить! – орал Игорь, захлебываясь. – Я ненавижу Советскую власть! Я ждал прихода немецкой армии! Я образованный человек! Я знаю английский! Я могу быть полезен Великой Германии! Я умею организовывать работу! Я могу вести списки, делать учет! Не убивайте меня! Я всё сделаю! Всё, что прикажете!

Молодой полицай опустил винтовку, разинув рот. Даже Гордеев опешил от такого напора. Он привык, что пленные молчат, плюют в лицо или просят пощады. Но чтобы вот так, сходу, с такой животной готовностью продавать всё и вся...

– Да ты последняя, сука, тварь! – вырвалось у меня. Я попытался броситься на него, разорвать голыми руками.

Но молодой полицай среагировал мгновенно. Он с размаху ударил меня прикладом в затылок.

Мир взорвался красными искрами. Я рухнул лицом в грязь, чувствуя, как сознание уплывает в вязкую темноту.

Сквозь звон в ушах я слышал голос Гордеева:

– Ишь ты... Грамотный, говоришь? По-англицки лопочешь?

– Да, да! – скулил Игорь. – И по-немецки чуть-чуть... Я всё могу! Я свой! Я хочу служить господину коменданту! Я докажу!

– Слышь, Митька, – голос Гордеева задумчив. – А ведь герр майор давеча жалился, что писаря у него нет толкового. Из наших-то никто ни бельмеса не смыслит, а документы разбирать надо...