Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 10)

Немцы не спешили. Нас не вытащили на расстрел ни с первыми лучами солнца, ни час спустя. И это ожидание выматывало хуже любой пытки.

– Не придут, – наконец произнес я.

Голос прозвучал чужой, каркающий. Как будто вовсе и не я говорил, а кто-то посторонний меня озвучивал

Игорь перевел на меня взгляд. В полумраке его глаза виднелись провалами.

– Чо?

– Я говорю, не спешат они, – я привалился затылком к шершавому бревну стены. От него пахло сыростью и грибком. – А знаешь, почему? Потому что чего тут решать? Для них мы сейчас как подарки с небес. Два хера с горы, без документов, в шмотках, которых они отродясь не видели. Один по-немецки шпрехает, как заправский агент, второй вообще неадекват.

– Я не неадекват, – огрызнулся Игорь, но как-то вяло.

– Да? А кто вчера немецкому офицеру порнуху цитировал? – я криво усмехнулся, хотя губы потрескались и закровили. – Игорек, давай смотреть правде в глаза. Мы обречены. Мы в глубокой, беспросветной заднице. А знаешь, почему?

– Ну, почему?

Я загнул один грязный палец:

– Первое. Мы в прифронтовой полосе. Идет сорок второй год, лето. Немцы прут к Волге. У них тут каждый куст под подозрением.

– И чего?

Загнул второй палец:

– Второе. Мы появились из ниоткуда. Ни легенды, ни родни, ни бумажки с печатью. Для гестапо или полевой жандармерии мы кто?

– Кто?

– Диверсанты.

Загнул третий:

– Третье. Нам нечего им сказать. Если нас начнут пытать... а нас начнут пытать, Игорек. Они умеют это делать. Иголки под ногти, угли под пятки и куча всяких других разных прелестей. Мы даже выдумать ничего не сможем, потому что не знаем ни паролей, ни явок, ни командиров. Мы сдохнем под пытками, а потом нас повесят на площади с табличками «Партизан» на груди. Вот и весь расклад. Финита ля комедия и конец фильма.

Я замолчал, ожидая, что он снова сорвется в истерику. Начнет скулить про свою ипотеку, про Мальдивы, про то, что это всё ошибка.

Но Игорь не заскулил.

Он дожевал хлеб. Вытер губы тыльной стороной ладони. И вдруг, глядя мне в глаза, совершенно спокойно, даже как-то буднично произнес:

– Меня не убьют.

Я моргнул. Сначала подумал, что у него от стресса окончательно потекла крыша:

– Чего?

– Меня, говорю, не убьют, – повторил он. Голос его окреп, в нем появились те самые снисходительные нотки, с которыми он отчитывал младших менеджеров в своем банке. – Тебя? Может быть. Скорее всего, да! Ты слишком идиологически упертый, Андрюха. Слишком много читаешь и знаешь. А меня – нет.

Я подался вперед, забыв про боль в обожженном боку.

– Это с хера ли такие привилегии? У тебя что, на лбу стоит штамп «неприкосновенный запас»? Или ты думаешь, что твоя золотая карточка «Бета-банка» тут сработает?

Игорь усмехнулся.

– Потому что я умею приспосабливаться, Соколов. Я всегда это умел. В школе, в универе, в корпорации. И здесь приспособлюсь. Главное сейчас – предложить им то, что им нужно. Системе всегда нужны винтики, которые понимают, как эта система работает.

– Какой системе, Игорь? – я смотрел на него и чувствовал, как внутри начинает накатывать волна гнева. – Это фашисты. Они людей в газовых камерах жгут. Да ты сам видел, как девок в оврагах расстреливают. Какая, к черту, система?

– Любая власть – это система, – пожал он плечами, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку. – Коммунисты, капиталисты, нацисты... разница только в декорациях и методах управления персоналом. Суть одна: есть те, кто отдает приказы, и есть те, кто их выполняет. Я всегда был в числе тех, кто организует выполнение. Я управленец, Андрюха. Менеджер!

Он поднялся на ноги. Отряхнул свои изодранные штаны, поправил лохмотья куртки, словно это был дорогой итальянский костюм. Прошелся по крошечному пятачку свободного пространства, заложив руки за спину.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – он посмотрел на меня сверху вниз. – Ты веришь в заложенные с детства идеи. В справедливость, в демократию, в родину. Ты книжек перечитал. А я верю в эффективность! Верю в то, что на самом деле важно!

Я слушал его, и мне казалось, что я сплю. Что этот гнилой подвал, запах картошки, этот человек напротив… Нет! Нет, всё это бред воспаленного мозга.

И вместе с тем понимал, что ни какой это не бред.

– Эффективность? – переспросил я. – То есть вчера, на Якиманке, на «Марше миллионов»... когда ты мне втирал про будущее России, про то, что мы должны взять власть за яйца, про свободу... Это всё была ху.ня на постном масле?

Игорь остановился. Посмотрел на меня с удивлением, переходящим в жалость:

– Андрюх, ты реально такой наивный? Или прикидываешься?

Он сел обратно на ящик, подался ко мне, понизив голос, словно мы сидели не в погребе в сорок втором году, а за столиком в «Кофемании».

– Какой, нахер, «Марш миллионов»? Какая свобода? Ты думаешь, я туда поперся, потому что мне за пенсионеров обидно? Или потому что я Навального люблю? Да срать я на них всех хотел с высокой колокольни!

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

– А зачем тогда?

– Бабки, Андрюха. Бабки! И связи, – Игорь щелкнул пальцами. – Это был проект. Охеренный стартап, если хочешь. Мне предложили стать координатором. Знаешь, какие бюджеты там крутились? Через мои руки проходили сотни тысяч. На полиграфию, на мегафоны, на «координацию толпы». Половина осела в карманах. Но главное даже не деньги. Главное для меня там было портфолио!

Он глазами указал наверх, словно там, за потолком погреба, находились его кураторы.

– Если бы мы раскачали толпу, если бы пошла красивая картинка на Запад… Ну там… с кровью, с избитыми студентами, может быть и пенсам прилетело, то я бы получил билет в высшую лигу. Меня бы заметили нужные люди из фондов. А там уже гранты, стажировки. Я же пробивал себе визу в Штаты. Я собирался свалить из этой гребаной Рашки через год, максимум через два! С хорошим капиталом и статусом «политического беженца» или «борца за режим». Я бы там жил как король! Здоровался бы с Умой Турман и жал бы лапу Тому Крузу. А сейчас…

Он говорил, а я… Я вспоминал, как мы стояли в толпе. Как я срывал голос, крича лозунги. Как я, дурак, верил, что мы делаем что-то важное. Что мы в самом деле сила! А всё это время мой лучший друг, человек, с которым мы пили пиво на кухне и делились секретами, просто монетизировал мой юношеский максимализм!

– А коктейль Молотова? – прохрипел я. Горло пересохло. – Ты же хотел кинуть его в ОМОН. Там бы люди сгорели.

– Ну а чо? Издержки производства, – Игорь поморщился, словно речь шла о списании бракованного товара. – Лес рубят и щепки летят. Зато какой был бы резонанс! CNN, BBC!!! Все бы это крутили. Это был мой KPI, понимаешь? Ключевой показатель эффективности.

Я смотрел на него и не узнавал. Куда делся тот веселый парень, который выручал меня деньгами до стипендии? Куда делся тот, кто тащил меня на концерты, кто шутил про преподов? Передо мной сидел чужой человек. Холодный и пустой внутри. Робот, запрограммированный на получение только личной выгоды.

Если это демократия, то .бать я хотел таких демократов с их красивыми речами!

– А как же я? – слова вырвались сами собой. Сказал и сам понял, какими жалкими были мои слова. – Ты же говорил, что мы будем вместе. Что я буду твоим аналитиком. Ты же меня туда притащил... под дубинки.

Игорь вздохнул. Потер переносицу, словно разговор его утомил.

– Время такое, Андрюха. Каждый сам за себя. Ты хороший парень. Умный, начитанный. Но хороших парней – тысячи. Ими легко управлять, потому что они верят в идеалы. А людей, которые умеют организовывать других, которые видят картину целиком и не боятся замарать руки…. Таких единицы!

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли раскаяния:

– Если бы всё получилось, и я бы уехал... я бы потом, сидя где-нибудь на Манхэттене, налил бы себе хорошего виски, выпил за тебя и сказал бы: «Андрюха был нормальным мужиком. Жаль, что ему не повезло». Но тащить тебя с собой? Зачем? Ты же нравственный балласт. Ты бы начал задавать вопросы, ныть про мораль. А в бизнесе нет места сентиментальности.

Я закрыл глаза. В голове шумело.

Значит, всё это было ложью. Вся наша дружба, все эти разговоры. Я был для него просто массовкой. Бесплатным ресурсом, который можно было разок использовать и выкинуть.

«Охренеть, какая же будет картинка... Потерпи, братишка, ещё пара кадров и всё!»

– Понятно, – я открыл глаза. – Значит, ты просто шлюха, Игорек. Политическая, корпоративная, да по ху.. неважно. Просто дорогая шлюха.

Его лицо дернулось, синяк под глазом потемнел. Но он быстро взял себя в руки:

– Называй как хочешь. Мне плевать. Выживает тот, кто умеет подстраиваться.

Я подался вперед.

– И теперь ты точно так же собираешься прислуживать фашистам? Лишь бы спасти свою шкуру? Будешь им ботинки лизать? Выдавать своих?

– Своих? – Игорь рассмеялся. Сухо, лающим смехом. – А кто тут свои, Соколов? Эти грязные крестьяне? Эта бабка? Или коммунисты, которые полстраны в лагерях сгноили? Я им ничего не должен! Ни Сталину, ни Гитлеру! Я должен только себе!

Он вскочил, начал расхаживать по погребу, размахивая руками: