Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 8)
– Da oben! Wer ist da?! (Там наверху! Кто там?!)
Загремели сапоги. Кто-то ударил прикладом по лестнице, ведущей к нашему укрытию. Дарья Семеновна заголосила:
– Ой, батюшки, да мыши это, наверное! Али коты блудят, господин хороший! Там пустой чердак!
– Halt die Klappe, alte Hexe! (Заткнись, старая ведьма!) – рявкнул немец.
Послышался звук плюхи. Бабка охнула и запричитала тише.
– А ну, Петруха, лезь, глянь, кого эта старая карга там прячет, – скомандовал глумливый голос.
Судя по языку русский, но от этого лучше не стало. Полицаи. Свои же? Продались за баварское пиво и пайку?
Лестница заскрипела под залезающим телом. В щель между досками сначала ударил луч фонаря. Потом этот луч по-хозяйски припёрся к нам в полной своей раскрытости. Свет заметался по стропилам, выхватил из мрака связки сушеных трав, старое корыто и уперся в нас.
Мы с Игорем лежали в сене, как два перепуганных суслик в норке. Видок у нас, наверное, был тот еще. Два чумазых мужика в лохмотьях и с выпученными глазами.
– Опа-на! – радостно гоготнул голос. – Герр лейтенант! Тут крысы завелись! Две штуки! А ну, сукины дети, слазьте, пока я вам туда гранату не закинул!
– Идем, идем! – крикнул я, понимая, что если мы сейчас промедлим, то запросто могут изрешетить через потолок.
Я пнул Игоря, который впал в ступор и только хлопал глазами:
– Вставай, дебил. Не дергайся и руки держи на виду. И не болтай лишнего!
Мы поползли к люку. Каждое движение отдавалось болью в обожженных мышцах, но адреналин глушил ее, превращал в тупую пульсацию. Я спустил ноги на лестницу. Меня тут же схватили за пятку, рванули так, что я кубарем полетел на грязный пол сеней. Следом покатился Игорь.
Нас приветливо попинали коваными сапогами. Я свернулся клубком, прикрывая голову.
– Встать, мрази! – рявкнул полицай.
Я с трудом поднялся, помогая встать Игорю. Нас втолкнули в горницу.
Картина маслом. Посреди избы, хозяйски расставив ноги, стоял немецкий офицер. На вид лет тридцать пять. Форма с иголочки, серый китель, Железный крест на груди. Лицо жесткое, скуластое, глаза холодные, как у дохлой рыбы. В руке он небрежно держал фонарик, а на поясе висела кобура с парабеллумом. Рядом переминались два солдата с автоматами наперевес.
А по бокам от офицера стояли двое наших. Полицаи. На предплечьях белые повязки с коряво нарисованной свастикой. Один молодой, прыщавый, с бегающими глазками и винтовкой-трехлинейкой. Второй мужик лет пятидесяти, толстый, с красной, обветренной мордой. От него разило сивухой.
Дарья Семеновна жалась к печке, прижимая руки к груди. Из разбитой губы по подбородку кралась струйка крови.
– Кто такие? – прищурился старший полицай, поигрывая нагайкой.
– Племянники это мои! – вдруг с надрывом, закричала бабка, бросаясь вперед. – Племяши! Из Сосновки они, с соседнего района! От Маринки Степашиной ушли, дом-то ихний сгорел опосля обстрела, вот они и обгорели все! Петенька, да ты ж меня знаешь, Петруша! Не губи сироток! Одни же остались!
Она попыталась схватить полицая за рукав, но тот отбросил её прочь, как ненужную тряпку.
– А ну цыц, старая! – рыкнул он, и я понял, что это и есть тот самый Гордеев, новый староста, о котором она рассказывала. – Какие, к черту, племянники? Я тебя, Дарья, всю жизнь знаю. Никакой родни у тебя отродясь не водилось. Тем паче с Сосновки. Бобылихой ты жила с тех пор, как муж помер. А тут на тебе! Сразу два бугая нарисовались! Да еще в каких-то портках чудных.
Гордеев подошел ко мне, осмотрел. От него несло перегаром так, что глаза заслезились. Он ткнул пальцем в остатки джинсов, потом перевел взгляд на кроссовки Игоря.
– Это что за обувка такая, а? Американская, поди? Парашютисты, суки? Диверсанты?
– Was sagt er? (Что он говорит?) – спросил офицер, глядя на Гордеева.
Полицай замялся. Похоже, что немецким он владел на уровне «хенде хох» и «матка, курка, яйки». Он начал жестикулировать, показывал пальцем в потолок, потом изображал руками падение. Если бы он был в моей команде при игре в «Крокодила», то выгнал бы его ко всем чертям после первого же раунда!
– Партизан! Пиф-паф! Сталин швайн!
Офицер закатил глаза. Ему надоело это представление. Он шагнул ко мне. Вблизи его глаза казались еще более прозрачными и пустыми.
– Wer seid ihr? (Кто вы такие?) – чеканя каждое слово, спросил он.
В голове лихорадочно крутились шестеренки. Если мы сейчас будем молчать или мычать – нас пустят в расход прямо у плетня. Для них мы никто. Мусор. Если будем говорить по-русски – Гордеев переведет при помощи жестов так, как ему выгодно, чтобы выслужиться перед хозяевами.
Я вспомнил свои пары по немецкому на истфаке. Наша преподша, Эльвира Карловна, гоняла нас по грамматике так, словно готовила к заброске в тыл врага. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях.
– Herr Offizier, – произнес я. Голос предательски дрогнул, но я откашлялся и продолжил тверже. – Wir sind keine Partisanen. Wir sind Zivilisten. (Господин офицер, мы не партизаны. Мы гражданские).
Немецкий офицер замер. Его брови поползли вверх. Гордеев вытаращил глаза так, словно я только что заговорил на латыни и нечаянно вызвал Сатану. Игорь невнятно пискнул.
– Du sprichst Deutsch? (Ты говоришь по-немецки?) – офицер склонил голову набок и начал разглядывать меня как энтомолог, нашедший редкую букашку. – Sehr interessant. Woher kommst du? (Очень интересно. Откуда ты?)
– Я... я не помню, – я говорил расплывчато, попутно изображал мучительные попытки восстановить память. – Артиллерийский обстрел. Взрыв. Меня контузило. Мы очнулись в поле. Я не помню, откуда я знаю язык. Наверное, я учил его раньше в школе... до всего этого.
Я постучал себя пальцем по виску, потом показал на свежие ссадины и обгоревшую кожу на лице.
Офицер усмехнулся.
– Amnesie? Wie praktisch. (Амнезия? Как удобно), – он обошел меня кругом. – Русский крестьянин не говорит на немецком, как выпускник Берлинского университета. Ты либо студент, который начитался коммунистических брошюр, либо... разведчик. Диверсант!
– Никак нет, господин офицер! – я продолжил цепляться за соломинку. – Я не комиссар! Я правда ничего не помню! Взрыв... огонь...
Офицер перевел взгляд на Игоря. Мой друг стоял ни жив, ни мертв. Его потряхивало. Он видел, что мой разговор с немцем отсрочил наш расстрел. И этот гений решил, что тоже должен показать свою полезность. Показать, что мы цивилизованные люди, свои в доску, и с нами тоже можно договориться. Менеджер, мать его.
Игорь вытянулся по стойке смирно, заглянул в рыбьи глаза офицера и с выражением выпалил:
– Я, я! Зер гут! Их вилл! Ду! Ду хаст! Ду хаст михь! Дастиш фантастиш! Найн, найн... их комме! Их комме!
Проблема была в том, что Игорь немецкого не знал. Вообще. В школе он учил английский, да и тот помнил на уровне «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ». Но в стрессовой ситуации мозг человека способен выдать удивительные вещи. Мозг Игоря выдал базу. Ту самую базу, которую он впитал за годы просмотров специфического кинематографа.
Время остановилось. Если бы у меня был пистолет, я бы застрелил его. На месте. Чтобы не мучился.
Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас нас просто порвут на куски за издевательство над немецким языком.
Секунда. Две. Три…
А потом один из солдат, тот, что стоял у двери, хрюкнул. Он зажал рот рукой, но из него вырвался сдавленный смешок. Второй солдат переглянулся с первым, и они оба заржали. Захохотали в голосинушку.
Офицер смотрел на Игоря. Его лицо сначала пошло красными пятнами, челюсть сжалась, рука дернулась к кобуре. Но потом уголки губ дрогнули. Он отвернулся, прикрыл рот кулаком и глухо кашлянул, пряча улыбку.
– Ein echter Casanova (Настоящий Казанова), – процедил офицер, справившись с собой.
Солдаты заржали еще громче.
Только Гордеев стоял, ничего не понимая, и хлопал глазами, переводя взгляд с хохочущих немцев на красного, как рак, Игоря.
– Чего он сказал-то, господин лейтенант? – подобострастно сунулся полицай.
Офицер резко оборвал смех. Его лицо снова стало каменным. Веселье закончилось так же быстро, как и началось. Мы по-прежнему были грязными подозрительными русскими в тылу немецкой армии.
– Einsperren(Запереть их), – бросил он, махнул рукой в нашу сторону и на ломаном русском сказал. – Утро отправить этих швайн в комендатура. Там есть с ними разбираться гестапо. Гестапо карашо знать, как лечить амнез. Заперирать их!
– Понял! Сделаем в лучшем виде! – обрадовался Гордеев. Он замахнулся на меня оружием. – А ну, пошли, суки! На выход! Живо!
Нас вытолкали из избы. Я успел бросить взгляд на Дарью Семеновну. Она сидела у печи и мелко крестила нас вслед.
На улице было свежо. Летняя ночь остывала, готовясь к рассвету. Воздух пах свежестью ночи. Нас гнали по деревенской улице. Солдаты шли сзади, лениво переговариваясь, а Гордеев с молодым полицаем тычками подгоняли в спины.
Деревня не спала. Я чувствовал это кожей. Сквозь щели в ставнях, из-за приоткрытых калиток за нами наблюдали десятки глаз. Испуганных, настороженных, полных глухой, бессильной ненависти. Никто не вышел. Никто не заступился. И я не мог их винить. Одно лишнее слово и ты ляжешь рядом с тем мужиком в овраге.
Нас довели до крепкого двора. Судя по всему, хозяев здесь уже не было. Гордеев подошел к приземистому строению, похожему на сарай, откинул тяжелый кованый засов и распахнул дубовую дверь. Из темноты пахнуло сыростью, прелой картошкой и плесенью. Погреб.