Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 7)
Игорь заглянул в миску, брезгливо поморщился.
– Ну такое... – протянул он, как привык говорить в московских кофейнях, когда ему приносили не тот раф. Не на кокосовом, а на лавандовом…
Дарья Семеновна замерла с чугунком в руках.
– Какое такое? – не поняла она. – Прокисло, что ль? Да вроде свежее, с утра варила.
Я с силой наступил Игорю на ногу под столом.
– Очень вкусно, Дарья Семеновна, – быстро сказал я, зачерпывая ложкой мутную жижу. – Он имел в виду – такое мы оченно любим. Благодарствуем.
Я отправил похлебку в рот. Ни соли, ни специй. Трава травой. Но после первого же глотка мой организм взвыл от восторга. Я начал есть, жадно, обжигаясь, заглатывая этот суп так, словно это был деликатес из мишленовского ресторана.
Игорь посмотрел на меня, потом на свой живот, который предательски заурчал. Сдался и тоже взял ложку. Через минуту мы стучали по дну мисок, выскребая остатки.
– Хлебушек-то разделите, – сказала хозяйка.
Я взял кусок. Разломил пополам, отдал часть Игорю. Хлеб был необычного вкуса, с примесью то ли отрубей, то ли ещё чего. Мы жевали молча. И в этот момент, пережевывая горьковатый хлеб, Игорь дёрнулся.
Его взгляд вдруг стал сфокусированным. Он посмотрел на закопченный потолок, на иконы, на грубые руки Дарьи Семеновны. Потом на свои обгорелые кроссовки, покрытые слоем пыли.
Он сунул руку в карман штанов. И вытащил оттуда оплывшую банковскую карту «Бета-банка». Ярко-желтую, с чипом.
Уставился на нее.
Дарья Семеновна тоже заметила яркий предмет.
– Ой, а это что за образок такой? – она вытерла руки о фартук, с любопытством заглядывая через плечо Игоря. – Гладкий какой... С полоской. И фотографии нет. Буквы не наши. Немецкий, что ль?
Игорь повертел карту в пальцах.
– Это... – его голос дрогнул. – Это, бабуля, пропуск в нормальную жизнь. Был…
Он усмехнулся, но смех вышел жалким.
– Тут двести тысяч рублей на счету, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я на Мальдивы собирался в августе. С Машкой. А теперь это просто кусок пластика. Им даже задницу не подотрешь.
Дарья Семеновна ничего не поняла про Мальдивы и пластик, но уловила интонацию.
– Деньги, значит? – она покачала головой. – А деньги-то советские сейчас не в ходу. Немцы свои марки суют, да только на кой они нам? Меняем все. Яйца на соль, сало на мыло. А с этой картонкой твоей... разве что печку растопить.
Игорь бросил карту на стол. Она звякнула. Бесполезный артефакт из будущего.
– Вы можете у меня сегодня переночевать, а по утру пойдёте далее. Утром немцы не такие злые, сонные, – сказала Дарья Семёновна.
Я поблагодарил её в ответ. Игорь просто кивнул, продолжая гипнотизировать угол.
К вечеру настроение в избе стало гнетущим.
Солнце село, и изба погрузилась в сизые сумерки. Дарья Семеновна не стала зажигать лучину – сказала, что немцы приказали соблюдать светомаскировку. Если увидят свет в окне после отбоя, то могут пальнуть ради развлечения.
Мы сидели в темноте. Я прислонился спиной к теплому боку печи, чувствуя, как ноет все тело.
Я больше не сомневался. Все, что я знал, все, во что верил, рухнуло. Мы не на съемках. Мы в тысяча девятьсот сорок втором году. В самом эпицентре страшной мясорубки.
Мои знания истории, которыми я так гордился на семинарах, здесь казались бесполезными. Ну знаю я, что Паулюса под Сталинградом окружат. Знаю, что будет Курская дуга. И что? Как это поможет мне прямо сейчас не сдохнуть от голода, заражения крови или немецкой пули?
Я посмотрел на Игоря. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его отрицание дало трещину и рассыпалось в прах. Он больше не вспоминал про кураторов, полицию и Нагиева. Он был напуган до усрачки.
– Андрюх... – донесся из темноты его сдавленный шепот. – Что делать будем?
– Выживать, – так же тихо ответил я. – Забудь про права человека, Игорек. Забудь про адвокатов и посты в Фейсбуке. Здесь за косой взгляд может прилететь пуля в лоб.
– Я не хочу здесь быть, – он всхлипнул. – Я домой хочу. У меня же там ипотека... У меня машина на парковке... Машка там...
– Заткнись, – жестко оборвал я. – Собери сопли. Мы живы. Руки-ноги целы. Будем пробиваться к своим. Либо линию фронта переходить, либо партизан искать.
– Каких партизан?! – зашипел он. – Ты кино пересмотрел? Мы для них шпионы! Нас к стенке поставят! Без документов, в странной одежде, с непонятными словами! Мы для них чужие! Мы для всех тут чужие!
Он был прав. Наша речь, наши привычки, наши знания – все это было смертельно опасно. Мы не умели колоть дрова, не умели запрягать лошадь, не знали, как обращаться с винтовкой. Мы умели делать презентации в PowerPoint, писать всякие посты в ВК и спорить о либеральных ценностях. Здесь за эти навыки давали ровно хрен и по башке могло прилететь вдобавок.
Вдруг на улице раздался собачий лай. Сначала в одном дворе, потом в другом. Лай перешел в истошный, захлебывающийся хрип.
Затем мы услышали звук мотора. Рокочущий, громкий. Он приближался к дому Дарьи Семеновны.
В избе скрипнули половицы. Хозяйка метнулась к окну, осторожно выглянула в щель между ставнями.
– Матерь Божья... – выдохнула она, и в ее голосе был такой ужас, что у меня волосы на затылке встали дыбом.
– Что там? – я вскочил на ноги, забыв про боль.
– Немцы! – зашипела она, отпрыгивая от окна. – На машине! К двору старосты едут, а это по соседству! И полицаи с ними!
Скрипнули тормоза. Раздались гортанные крики на немецком. Захлопали дверцы машины. Кто-то пьяно заржал по-русски:
– Открывай, Петруха! Гостей принимай!
Дарья Семеновна подскочила к нам, схватила меня за руку своими цепкими пальцами.
– А ну, живо! – скомандовала она, таща меня к темному углу, где виднелась приставная лестница. – На чердак! Оба! Живо, кому говорю!
– Зачем? – не понял Игорь, впадая в ступор. – Они же к соседям!
– Идиота кусок! – Дарья Семеновна отвесила ему звонкую затрещину, от которой он пошатнулся. – Они сейчас по дворам пойдут! Яйки, млеко искать! А вас ежели увидят, так расстреляют на месте! И меня с вами! За укрывательство диверсантов! Лезьте, сучьи дети, пока нас всех не порешили!
Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Я рванул к лестнице. Забрался по скрипучим, рассохшимся перекладинам, обдирая в кровь и без того израненные руки. Игорь полез следом, тихо матерясь.
Чердак встретил нас спертым воздухом, запахом пыли, старых веников и мышиного дерьма. Как пахнет мышиное дерьмо? Один раз понюхаете – на всю жизнь запомните. Я нюхал, я знаю!
Мы забились в самый дальний угол, под скос соломенной крыши, и зарылись в кучу слежавшегося сена.
Внизу скрипнула дверь. Дарья Семеновна вышла в сени.
Мы лежали в кромешной темноте, прижавшись друг к другу. Я чувствовал, как колотится сердце Игоря. Оно билось в том же бешеном ритме, что и мое.
На улице раздался громкий стук в калитку. Удары сапогом по дереву.
– Эй, бабка! Открывай! – крикнул всё тот же пьяный голос. – Проверка!
– Иду, родимые, иду! – запричитала снизу Дарья Семеновна. Загремел засов.
Мы с Игорем вжались в сено, боясь даже дышать. Пыль забивалась в нос, щекотала ноздри, но я стиснул зубы так, что они заскрипели, лишь бы не чихнуть.
А чесалось страшно. И если я сдерживал себя, то вот Игорю это не удалось.
– Апчхи! – грохнул он, лёжа рядом.
Глава 4
Громоподобное «Апчхи!» Игоря разорвало тишину чердака. Твою же маму!
Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка, пробило его и покатилось к обожженным пяткам. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Вцепился пальцами в прелое сено.
Пи..дец. Вот теперь точно пи..дец.
Внизу, в сенях, повисла пауза. Смолкли шаги и оборвался пьяный смех. Даже половицы перестали скрипеть.
А затем раздался гортанный окрик: