Алексей Калинин – Две судьбы 1942 (страница 5)
Они проехали мимо нас. До них было метров тридцать, не больше. Я лежал, вжавшись лицом в вонючую, влажную землю канавы, боясь даже дышать. Я чувствовал запах выхлопных газов, едкий запах дешевого бензина и разогретого металла. Я слышал грубый, гортанный смех солдат в бронетранспортере. Слышал обрывки фраз на чужом, лающем языке.
«...verfluchte Hitze...» (проклятая жара).
«...schneller, Hans...» (быстрее, Ганс).
И за бронетранспортёром волоклись три трупа на верёвке. Трое мужчин с разверстыми ранами на груди. То, что это трупы, было понятно – не могли так выглядеть живые люди, да и манекены не могли. Это в самом деле были трупы…
Почему я так решил? Потому что мы скатились в овраг, где лежал похожий человек. Мужчина лет сорока, в глазницах которого шевелились белесые червяки. Между его бровей чернело пулевое отверстие. Игоря вырвало и запахло ещё хуже. Меня тоже замутило, но я сдержался.
При всей своей начитаности и насмотренности телевизором, это не была постановка! А уж когда из крайней избы выбежала простоволосая женщина и один из автоматчиков со смехом срезал её автоматной очередью…
Тра-та-та-та!
Она взмахнула руками, упала и затихла. По ткани серой кофты расплылись алые пятна. А солдаты поехали дальше, даже не удосужившись взглянуть на убитую.
Игорь лежал рядом со мной. Он больше не вырывался. Он не дышал. Его глаза были распахнуты, зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он смотрел сквозь траву на проезжающую колонну, и я видел, как по его грязному лицу текут слезы, оставляя светлые дорожки.
Я опустил голову на землю и закрыл глаза.
Все кончилось. Митинги, Болотная площадь, споры на кухне, интернет, демократия, планы на будущее. Все это сгорело в той вспышке на асфальте.
Мы не в заповеднике. Мы не на съемках фильма.
Мы в аду.
В самом страшном и кровавом времени, которое только знала история моей страны.
И мы здесь, безоружные, обожжёные и охреневшие напрочь.
Здесь нет прав человека. Здесь нет адвокатов и постов в соцсетях. И здесь жизнь не стоит ни хрена!
Глава 3
Я лежал, вжимался щекой в траву оврага, и слушал, как затихает вдали рычание моторов. В носу засел запах дизеля, смешанный с металлическим нанесением.
Игорь рядом дрожал. Его колотило так, что сухие стебли травы ходили ходуном.
– Всё, – выдохнул я, приподнимаясь на локтях. Обожженную кожу на боку снова окатили кипятком. – Блин блинский! Как же больно! Да всё! Уехали. Вставай, давай.
Игорь перевернулся на спину, уставился в небо безумными глазами. Его лицо сейчас напоминало маску из дешевого фильма ужасов.
– Это пранк, – выдавил он, дернув щекой. – Андрюха, отвечаю, это пранк. Или шоу. Реалити-шоу, понял? Экстремальное. Нас накачали какой-то дрянью, пока мы в отключке были, и привезли на полигон.
Он потрогал труп и отдёрнул палец. Вытер его об свою одежду и снова затрясся.
Я посмотрел на него, как на умалишенного:
– Какой, нахер, пранк, Игорек? Ты трупы видел? Ты видел, как бабу ту расстреляли?
– Холостые! – он попытался сесть, поморщился от боли в отбитых ребрах, но упрямо продолжил: – Ну холостые же патроны, Андрюх! А баба та… каскадерша. Под одеждой пакеты с кровью. Это же классика! Нас по-любому снимают скрытыми камерами. Где-то тут дроны летают. Сейчас из кустов вылезет какой-нибудь Нагиев или кто там у них, и скажет: «Поздравляем, вы в проекте, главный приз – миллион баксов!» Вон, даже труп спецом сюда притаранили...
– Ты ..банулся? – спросил я на всякий случай и с трудом поднялся на ноги. Голова закружилась, мир на секунду померк. – Они мужиков за броником на тросе волокли. У одного полбашки снесено. Это тоже бутафория?
– Да откуда ты знаешь, как выглядит настоящая башка?! – сорвался Игорь на истеричный крик, но тут же осекся, оглянувшись на дорогу. – Это же Голливуд, Соколов. Понимаешь? Масштабный исторический проект. Или иммерсивный театр. А чо? В Москве сейчас такое модно. Башляешь бабки и тебя погружают в эпоху. Кто-то из наших был уже на таком...
Слушать этот бред не было ни сил, ни желания. Мозг Игоря, привыкший к офисам с кондеем, смузи и безопасности в пределах Садового кольца, отказывался переваривать реальность. Защитная реакция? Отрицание? Он пытался всему найти оправдание.
Я оторвал от оставшихся джинсов еще один лоскут, кое-как обмотал стертую в кровь ступню.
– Пошли, – бросил я. – Топаем до деревни. Там разберемся, где твой Нагиев прячется.
Мы выбрались из канавы и поплелись к видневшимся в низине крышам. С каждым шагом моя уверенность в том, что мы провалились в беспросветную задницу, только крепла.
На дороге не было ни грамма асфальтовой крошки, ни намека на щебень. Только спрессованная земля и колеи от телег. По краям колыхались заросли лебеды и крапивы.
А когда мы подошли к крайним избам, меня пробрал ледяной озноб, несмотря на палящее солнце.
Село Лесное выглядело так, словно вымерло. Многие двери висели распахнутыми. Кое-где чернели свежие пепелища, да и в воздухе тянуло гарью.
На улице почти не было людей. А те, кого мы замечали, заставляли сердце сжиматься. В основном бабы в выцветших платках, древние старики и чумазые дети. Ни одного здорового мужика призывного возраста.
А вот и нас заметили... Женщина, тащившая ведра на коромысле, ойкнула, бросила воду и метнулась в калитку, загремела засовом на двери. Стайка пацанят в длинных, не по размеру, рубахах, брызнула в разные стороны, как воробьи от кота.
Мы шли по улице, и я слышал, как за нашими спинами хлопают ставни и щелкают дверные крючки.
И я их понимал. Выглядели мы как восставшие из ада. Я практически голый, в изодранных, обгоревших джинсах, на которых запеклась кровь и грязь. Грудь и руки в волдырях от ожогов. Игорь в лохмотьях того, что когда-то было дорогой ветровкой, с разбитой мордой, прихрамывающий на одну ногу в своих уцелевших, но уже серых «нью-балансах». Упыри, мля, восставшие из ада…
– Эй! Уважаемые! – Игорь попытался включить менеджерское обаяние, но голос сорвался на петушиный писк. – Здравствуйте! Мы тут... заблудились! Из Москвы мы! Подскажите, где у вас тут администрация? Или съемочная группа?
В ответ только скрип ставней и завывание худой собаки на цепи.
– Дебил, заткнись, – процедил я сквозь зубы. – Ты нас сейчас под пули подведешь. Ты забыл, что та баба на телеге кричала? Диверсанты. Они нас за парашютистов принимают.
– Каких парашютистов?! – взвился Игорь. – Я старший аналитик банка! У меня зарплата под семьдесят кусков! Я им сейчас всем...
Он не договорил. Мы поравнялись с крепким на вид пятистенком. У калитки стояла пожилая женщина. На вид ей было под шестьдесят, хотя, зная реалии того времени, могло быть и сорок с небольшим. Лицо изрезано морщинами, руки узловатые, как корни старого дуба. Поверх ситцевого платья повязан фартук.
Она не убежала. Стояла, опираясь на деревянную клюку, и смотрела на нас. В ее выцветших серых глазах не было паники, только настороженность.
– Здравствуйте, – я остановился, подняв пустые руки, показывая, что мы не опасны. – Мы... мы погорельцы. Обожглись сильно. Воды не дадите? Попить бы нам. И умыться бы.
Она молчала, переводя взгляд с моих ожогов на странную обувь Игоря, потом на наши лица. Губы ее беззвучно шевелились, словно она читала молитву.
– Не местные вы, – наконец произнесла она. Голос был сухой, надтреснутый. – Откель такие взялись? Срамные какие... Обгоревшие… Ох, Господи помилуй.
– Из Москвы мы, – брякнул Игорь, выступая вперед. – Тетенька, умоляю, дайте воды. И телефон дайте, если есть. Я заплачу! У меня деньги на карте!
Женщина нахмурилась. Слова «телефон» и «карта» пролетели мимо ее сознания, а вот «Москва» зацепила.
– С Москвы? – она перекрестилась. – Как же вы пробрались-то сюда через немцев? Одеты чудно. Может, и кресты на вас есть? Или вы партейные?
До меня дошло, что если сейчас отвечу «нет» (а крестиков мы отродясь не носили, будучи убежденными атеистами), то калитка закроется навсегда. Если тут так часто упоминали Господа, то ещё не успели коммунисты вытравить сознание отрицанием "опиума для народа".
– Сгорели гайтаны, бабушка, – соврал я. – Все почти сгорело. Сами еле живые ушли. Помогите, это... Христа ради.
Услышав знакомую формулу, женщина вздохнула. Оглянулась на пустую улицу, словно проверяя, не видит ли кто.
– Заходите, касатики, – она отступила в сторону, приоткрывая калитку. – Быстро только. Не ровен час, полицаи нагрянут или немчура вернется.
Слово «полицаи» ударило меня по ушам, как набат. Я посмотрел на Игоря. Тот лишь сглотнул, но промолчал.
Двор был бедным, но чистым. Пахло навозом, сухим сеном. Женщина провела нас в избу.
Внутри царил полумрак. Маленькие окошки пропускали немного света. Большую часть комнаты занимала русская печь. В красном углу тускло поблескивали оклады икон, перед ними теплилась лампадка. Посреди комнаты деревянный стол и две лавки.
– Садитесь, – велела хозяйка. – Лопухина я, Дарья Семеновна. Вдовствую тут одна, уж месяца два как похоронку принесли, так что... А вас как звать-величать?
– Андрей Соколов, – я опустился на лавку, чувствуя, как гудят стертые ноги. – Студент Московского Государственного университета.
– Игорь Волков, – друг плюхнулся рядом, озираясь по сторонам с любопытством. – Менеджер я. Слушайте, а антуражненько тут у вас. Реквизиторы постарались. А камеры где спрятали? В печке?