Алексей Иванов – Мягкая сказка (страница 5)

– Что, совсем никогда? – озадачилась та. С усмешкой.

– Совсем! – усмехнулся Силен. – Пока не позову. Пойми, мысли – это род сумасшествия, они сводят нас с ума. Надо жить в настоящем моменте. И стараться поменьше думать всякую ерунду, чтобы не отравлять себя негативом. А тотально наслаждаться жизнью!

– Вот я и смотрю, что ты обо мне уже совсем не думаешь.

– О жене и не надо думать, её надо любить! – улыбнулся Силен.

– Интересно, когда это у нас в последний раз была любовь? – усомнилась Нойз в его словах.

– А я и не говорил, что с женой надо заниматься любовью, – усмехнулся над ней Силен. – Зачем себя насиловать? Лев Толстой говорил, что любовь с женой нужна только для перепроизводства детей. Ты уже готова на второго ребёнка?

– Пока ещё нет, – смущенно призналась та.

– Ну, как будешь готова, милости прошу! – улыбнулся Силен. – Я всегда рад. Нужно думать о главном! – поднял он указательный палец вверх. – А не о всякой ерунде.

– О, Учитель! – усмехнулась та.

– Тебе со мной просто повезло! – с ироничной улыбкой согласился Силен. На лавры.

Ведь хотя Нойз и была красива, но, как и все дриады, в постели была «не очень», гордо отказываясь глотать его заглавную букву. А тем более – сглатывать многоточие. И Силен охотно компенсировал это местными менадами, которых тут же тащил в койку, видя, что те совсем не против примерить к себе вечерком статус его любовницы, словно ночную сорочку, в зеркале её квартиры. Чтобы придать своей жизни в Пимплеи хоть какой-то налёт романтики, погадав о любви, пока его жена ночевала с дочкой в особняке родителей. Для чего он и таскал, если честно, Банана в Пимплею. Чтобы сплавить Нойз к родителям и освободить квадрат её «однушки» для массовых приглашений. А самого Банана – посидеть пока что в машине. Или куда-нибудь, там, прокатиться в ночи, включив на всю громкость музыку с подругой его избранницы. Ну, или… заняться с ней, под утро, на что там у неё ума хватит. Под напором его безумия.

Ведь он искренне считал Банана машинником, причём отпетым. То есть тем, кто любил это делать исключительно в машине. Настоящей Песней! Из-за Кассандры, которая, без машины, его и вовсе не желала. Даже – воспринимать. Воспринимая теперь любовь исключительно на колёсах. В лучших традициях балагана. Устраивать из всего этого по-настоящему иррациональные представления. И лишь в порядке исключения – дома.

То есть любая машина, сама по себе, теперь его искалеченной Кассандрой психикой воспринималась как нечто возбуждающее. А когда Банан замечал за её рулём девушку, а тем более столь же красивую, как и её машина, это «два в одном» просто сводило его с ума!

Особенно, когда он узнавал в ней черты Тисифоны с её опасно (для других участников дорожного движения) нависавшей над рулём грудью. Которая искренне улыбалась, не понимая всей опасности происходящего затмения в головах у тех, кто на неё в этот момент смотрел И невольно давил на газ.

Или Мегеру, которая лишь немногим от неё отставала в не менее тесной груди. С избытком компенсируя это гораздо большей красотой лица и изяществом телес. И ещё более представительским авто. Заставляя их руки мелко подрагивать на руле от возбуждения и рефлекторно тянуться за сигаретой. Понимая, в глубине души, что их жена столь же нервно курит, как и они сейчас, по сравнению с ней. Проигрывая по всем статьям! Которые они начинали уже перебирать в памяти. Представляя себе то, как именно всё это они с ней проделывают. Заручившись-таки её согласием. Ведь только согласие красивой девушки превращает эту одноразовую акцию в самый ослепительный в вашей жизни сериал. Позволяя ей и самой вас то и дело насиловать, выкроив в обед минутку. Набрасываясь на тебя и терзая, подобно хищнику!

Уже жалея о том, что так быстро «сдались» и женились. Не на той. И непроизвольно опускали от её мимолётного – по их сердцу – взгляда руку с кольцом под руль, натыкаясь там на твёрдый постулат брака.

Поэтому-то Банан и желал как можно скорее влиться в ряды автолюбителей, чтобы начать уже встречаться с такими, как Тисифона или Мегера хотя бы взглядами. А не с Алекто в её жуткой коммуналке.

То есть – вырвавшись от неё на свободу, «по которой бродят женщины и кони»1, как завещал Бабель.

Хотя, коня уже давно заменила машина, плащ – имидж, а меч… Так и болтался у него, бесхозно, из стороны в сторону. Не зная уже к кому пристать. Чем Силен и был, собственно говоря, как его Учитель, более всего обеспокоен. И постоянно искал Банану «достойную пару».

На пару часиков.

А касательно Алекто, Банан заметил Силену, чтобы тот, на её счёт, больше не беспокоился. И не пытался положить денег.

– Можешь считать, что её уже нет. Надо лишь доиграть ещё пару сцен.

– С парой девушек? – лишь усмехнулся Силен. Зная уже, во что Банан любит с ними играть в своём «театре на дому».

Глава 7

Это ведь тебе не анекдотический детектив Гоголя «Вий», где ты в первый же день знакомства забиваешь до смерти любовь всей своей жизни. Тем, что отвергаешь её. Её, показавшуюся тебе на момент отказа буквально «избитой» в обоих смыслах – старухой. «Старушка дряхлая моя»! – смеялся после публикации «Вия» Пушкин, хлопая Гоголя по плечу, как своего старого друга. И потом ещё три дня о ней исступлённо вспоминаешь, сожалея о случившемся. Оправдывая её и прихорашивая. Бальзамином. Умоляя в церкви своей души этого Господа твоего сердца на коленях тебя простить. Отрезая себя «святым кругом» абсолютного ей поклонения и безусловной преданности от всех других девушек. Вспоминая о том, как она, на самом-то деле, была прекрасна! Его хладная Панночка. Которая так страдала, не в силах вынести твоего отказа, что буквально умерла. Для тебя.

И – ПРОСТО УЖАСНА! Убивая тебя каждый раз, когда вы снова встречаетесь. Своими взглядами. Когда ты уже не в силах даже поднять на неё, от стыда и раскаяния, свой невероятно тяжелый, как у Вия, взгляд.

Или – когда ты смотришь на неё во все глаза, но ни она, ни её друзья тебя уже в упор не видят!

Столь отвлечённо преподнеся нам в своём рассказе «Вий» всю самую суть любви в облака своих метафор, что этого так никто и не смог постигнуть! Как великий Гоголь. Полностью отказавшийся от плотской любви, рассматривая её уже не иначе, как самое прекрасное… Искушение! Полное скрытых в ней подспудных стопудовых, как шаги грозного Вия, ужасов. И прочих несусветных сексуальных фантазий, буквально разрывающих в конце этого рассказа его главного героя. Павшего замертво перед ней ниц! Когда Панночка так и не смогла его простить. И, увидев это, умерла вместе с ним от разрыва сердца! Как Ромео и Джульетта.

Силён, силён был, бродяга, по полям осмысления себя и других! Особенно тем, что, подводя итоги сего опуса, невероятным усилием воли раскрыл нам в конце своего рассказа глаза, поднял наши отяжелевшие от догматов веки на то, что буквально каждая женщина на любовном (в рассказе: «киевском») рынке, предлагавшая нам свои щедрые дары: «Не иначе, как ведьма!» И нужно постоянно плевать ей на хвост и креститься, пока хвост у неё полностью не отвалится, став для тебя Василисой-премудрой.

Какой бы «коробчёнкой»2 (машиной) она ни обладала. Или же «ледяной избушкой»3 съемной квартиры, как Мегера.

В реальности же с ними приходится повозиться. Гораздо дольше, чем тебе хотелось бы. Ведь в Изумрудном городе изначально не было трамваев. Да и масло было уже не то, что раньше. А самому превратить эту Панночку (Алекто) в хладную… О, нет, что вы? Только не это! Ганеша ведь у нас ангел, он органически (масляно) не может творить насилие. Значит, нужно сделать это не-органически! То есть ни вариант Булгакова, ни вариант Гоголя его не устраивал. Изначально.

То есть – ещё в самом начале её беременности. Когда Алекто ещё стояла у него под большим вопросом. Ведь то, что полгода назад Алекто перед ним столь отчаянно притворялась, делая вид, что безумно его любит, заставляло её не менее безумно любить его в постели. Не решаясь заронить в нём даже зерно сомнения. В грязь его фантазий, которыми он и превращал Алекто у неё же в душе из Пастушки в Потаскушку на подмостках её игры. То и дело сползая у него с колен отрабатывать свой метафизический кусок хлеба. Замирая не столько от наслаждения, сколько из опасения себя выдать. Обрекая себя на освоение Искусства Лжи. Что ей всё это безумно нравится. Как и любой актрисе. Чтобы получить от этого режиссера столь безумно нравившуюся ей тогда роль – его жены.

Или всё же – любовницы? Ведь она, всё же, продолжала в это играть даже после того, как он стал склонять её на аборт. Только ли – по привычке? Или надеясь на продолжение банкета? Во время которого Ганеша захмелеет от её любовницы и передумает передумывать. Значит, скорее всего, жены.

И теперь лишь сидела на заднем сидении «Марка» и кусала губы от того, что просто физически не могла пока что продолжать играть в этом ослепительном сериале. Из-за того, что столько усилий вложила в то, чтобы получить от Ганеши роль жены. На которой она откровенно продолжала висеть у него на крючке в спазме веры в свою игру. Но теперь, из-за беременности, её уже просто физически тошнило. Видя, как мучительно для неё он ускользает от жены к Мегере. Всё сильнее сдавливая комом обиды в горле роль «жены» в кавычки. Заговаривая о нравственности. Ведь она ни понаслышке, как никто другой, знала, какой шикарной Мегера могла быть любовницей. Без всяких, там, кавычек нравственности. И теперь не могла даже вынести мысли о том, что и для него – тоже. Хотя ещё в начале их знакомства уже готова была на всё ради своей подруги. Даже – поделить с ней Ганешу в тесном междусобойчике. Ведь если в высших сферах общения с Сирингой междусобойчики своей избранницы Ганеша непроизвольно именовал не иначе, как светские рауты, то междусобойчики Алекто и Мегеры он тогда именовал, как оргии.