Алексей Иванов – Мягкая сказка (страница 6)

После того, как ещё вначале его знакомства с Алекто, её младший на полгода кузен Неофир, разоткровенничавшись по пьяни, совершенно искренне и с огоньком в глазах и промежности признался Ганеше в том, что Алекто до тюрьмы пригласила его на квартиру Мегеры. Где эти фурии впервые вовлекли его своей тонкой душевной организацией куража в свои долгие брачные игры. До самого утра. Возвращаясь с Ганешей от его старшего на пару лет кузена, который, сообразив «на троих» пару бутылок вина, чистосердечно признался Ганеше в том, что Алекто пока что не может иметь детей:

– Именно из-за того, что Алекто сама, уверяю тебя, – божился её старший кузен Титан, – меня напоила и соблазнила! А потом вынуждена была – матерью – делать аборт.

И его жена Европа сидела рядом с ним и во всём ему поддакивала:

– Не могла же Алекто жениться на своём брате? Пусть, двоюродном. Это вам не какая-нибудь, там, Франция времён Людовика. Или – Англия времён Кромвеля. Теперь, извиняюсь, так не принято-с! Тем более что они и не смогли бы этого сделать, даже если бы и захотели. Получить на это согласие от своих шумных по этому поводу родственников! Ведь они оба были тогда ещё столь же глупы и наивны, как Ромео и Джульетта. И не менее печальны по поводу произошедшего. Что, как и в пьесе, привело их обоих к смерти – их потенциального ребёнка.

Но её старший кузен был отнюдь не Шекспир и не мог столь же витиевато, как классик, маскировать аборт под смерть обоих. Наглядно показав нам то, чего оба его героя заслуживают за посещения салона бабки-повитухи. Теперь: местной клиники.

И Алекто периодически вовлекала своего более младшего и более лояльно настроенного кузена в свои долгие брачные игры с Мегерой.

Усаживала его в кресло и просила немного подождать. Посмотреть видеоклипы. Пока они, под музыку, без него разденутся.

– Ведь тебе же к нам нельзя! – улыбалась Мегера.

– Ты будешь сегодня паинькой? – смотрела Алекто строго.

Снова опускали полупрозрачный красный балдахин и начинали медленно раздеваться. Помогая друг другу. Без оглядки на возбуждение их невольного зрителя. Который искоса пожирал глазами этот оживающий у него на глазах видеоклип. Пока этот шалопай не выдерживал и…

И пока Неофир, подрагивая от возбуждения, насиловал Мегеру, Алекто его за это наказывала. А затем, не выдержав этого унижения, он мстил своей обидчице! Покусывая её от возбуждения.

Затем набрасывали ему ремень на шею, оттягивали пасть этого бешеного уже пса и привязывали к кровати. И уходили на перекур. Пока он бился в истерике, желая продолжить шоу.

Пока одна из них не подходила к нему, ласково целовала и утешала. Своим телом. Искренне ему сочувствуя.

– В конце концов, он ведь твой брат? – улыбалась Мегера. Но не отвязывала. Кабы снова чего не вышло из этого животного. Исполненная сочувствия и совершенно искренней любви. На глазах у Алекто. Которая, не выдержав, присоединялась к ней. И любила его ещё дольше. Но уже через час столь домашнего рая они обе снова забывали о нём. И уходили покурить на кухню. Оставляя, от обиды, биться в истерике, умоляя их его простить. Чтобы одна из них снова прониклась к нему жалостью и… Так до утра.

– Пока их обеих ни посадили в тюрьму, – вздыхал Неофир.

И Ганеша, в ответ на это, делился с Неофиром своим подвалом бессознательного, рассказывая ему о своих бессердечных подвигах.

И Алекто теперь буквально разрывалась перед Ганешей надвое. Точнее даже – натрое, осваивая на своём горьком опыте триалектику природы страсти. Не понимая уже, какая роль для неё теперь дороже: роль жены; подруги, способной поделиться с лучшей своей подругой тем, что она имеет, точнее – не имеет пока что из-за беременности; или же всё-таки – любовницы? Понимая, что на эту роль она уже чисто физически не тянет. Заставляя уже откровенно ненавидеть и своего ребёнка и Мегеру, которая постоянно Алекто на материнство вдохновляла и подбадривала, говоря ей, что Ганеша вот-вот передумает и согласится стать отцом.

Хотя, кто его знает, чем они там, в его отсутствие (при самой сути их телесного существа) себя вдохновляли? Пока он был в рейсе. И тем более – подбадривали? Вплетая эти узоры страсти в свои интриги. Приглашая Зенона вместо Неофира в свои игры.

Хотя, Ганеша и теперь любил фурий. Даже после того, как во многих из них разочаровался. Любил, но ещё не настолько сильно, как доктор Джекил, чтобы вечерами душить их за это в своих объятиях. Наблюдая за проявлениями своего бессознательного. Которое Джекил, точно также отделяя от себя свой рептильный ум, называл «мистер Хайд». И по утрам, с ухмылкой, царапал у себя в блокноте жуткие заметки. Переросшие затем в его не менее жуткий (жутко понравившийся всем) роман «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Тем более что Алекто была на сносях. И с ней просто физически делать это было просто жутко неудобно. Ни то что – психологически. Просто, жутко. Перестав уже стоять для него на повестке дня на четвереньках, а тем более вечера – на коленях. Даже не умоляя его простить её. И этим хоть как-то возбудить к себе его интерес, как исповедника. Заставляя его точно также, как и в начале их отношений, наслаждаться её карамельной исповедью. Невольно превращая и Банана уже в безвольный знак вопроса. Бессильный разрешить с ней периодически возникающие ситуации, порождавшие тогда скорее массу неудобных в штанах вопросов, чем ответы на этот иногда неожиданно большой вопрос. Торчащий, как восклицательный знак, в конце каждого из предложений Мегеры. Каждое из которых он откровенно читал, между строк, в её сияющих от счастья глазах, как предложение разделить с ней ложе. С ней и только с ней! Во веки вечные. Сливаясь в одном непрекращающемся экстазе самых трепетных и едва уловимых (Алекто) касаний, касавшихся их обнаженных навстречу друг другу сердец в порыве страсти. Словно шквал огня и урагана, сметавший все их былые обиды и недоразумения.

О, предвкушение! Ты мощнее самой сильной страсти, вошедшей в зенит экзистенциальных переживаний. Ударяя в голову сильнее любого солнечного удара и начисто лишая сознания. Тем более, в машине. Ведь для этих целей архидемонам пришлось найти для него более благодарный, чем Алекто, и наиболее подходящий для этого материал. Как любил называть зомби Странник Стругацких из романа «Обитаемый остров» перед тем, как начинал их резать своим холодным к тому, кто сейчас перед ним лежал, скальпелем и стругать. Стругая и стругая с перерывами на обед и опять стругая у себя в закрытой лаборатории «Хрустальный Лебедь» на их основе маленьких Прогрессоров. Но получая вместо этого каких-то совершенно гадких утят. Перелетавших затем в другие книги данных авторов, в более тёплые края их Полудня.

И Ганеша уже начинал рассматривать Мегеру как вариант этой жуткой социальной фантасмагории. Без оглядки на Алекто в зеркало заднего вида у Мегеры в «Марке». Начиная бессознательно прорабатывать у себя в голове вариант будущего сценария этой новой для себя главы о неземной любви на обитаемом острове его сердца среди всех этих жутких треволнений и существ, одним только представлением об этом вознося и себя и её до невиданных им ранее густых, от чувств, небес. Небеса которого были точно также недоступны для Мегеры, как и небеса Странника – пытливому взгляду местных «выродков». Не стоит забывать, что Мегера была гораздо умнее своих подруг и от этого гораздо сильнее мучилась – от непроизвольного излучения его башни (которую Ганеша лишь задумчиво потирал) в те моменты, когда сидел с ней рядом и непроизвольно запускал от её рассказов излучатель своих страстей на всю катушку! Заставляя её сжимать зубы от того, как им, не будь сейчас рядом с ними Алекто, было бы прямо сейчас невозможно хорошо! Чуть ли не кончая.

С ней, как Гоголь. От восторга и предвкушения. Каждый вечер забивая её до смерти после очередного вознесения в облака с этой Панночкой. У себя в воображении. Обжигая её своими польщёчинами!

Как Хома своим Хомячком. Слегка, так, переусердствовал, наслаждаясь Панночкой за обе щёки.

Ну, не мог же Гоголь в те годы всё это именно так и описать? Столь же красочно и подробно. Тогда его просто не поняли бы. Даже Пушкин, который своими бесконечными похождениями «налево» (называя всё это загадочным словом «Лукоморье») своего друга Гоголя на всё ЭТО только и вдохновляя-ля-ля-л. Маскировать под обычную литературу тех лет все свои безумства.

Но теперь-то – можно? Не даром же идеалом Ганеши всегда была Хладная графиня (Изольда – Изо льда). Тогда – Панночка. И Мегера, наивно отвергая вечерами у себя в ларьке его кандидатуру, так и подмывала его основания невероятно космической для неё империи превратить её в русалку для бурных заводных игр в тихой заводи его любви. Подымая своими «странными» на него взглядами со дна его души всю грязь его фантазий.

Хайда, который всегда желал её и только её! За это у-хайдокать!

И проснулся Джекилом. Бр-р-р… Ганешей. От поллюции, охладившей его пыл в стынь.

Глава 8

Записал и спешно пошел пообщаться об этом кошмарном сне с Дезом.

– Здорово! – протянул Дез руку. – Есть что-нибудь новенькое?

– Сегодня утром я встал рано утром, – пожал ему руку тот, – и, как и мистер Джекил, неожиданно для себя вывалил на бумагу всё, что меня так долго мучило!