Алексей Иванов – Мягкая сказка (страница 11)
Возникшем на сцене её истории вновь лишь для того, чтобы её морально поддержать и помочь ей не изменить Ганеше непонятно с кем. И все-таки дождаться своего «принца». Так сказать, для его же блага! Блага в смысле Аристотеля, разумеется, а не Платона.
Алекто видела, как чуткая Тисифона мучилась, разрывая душу на части, под Кифероном. И шла на этот подвиг разум уже сознательно. Во имя самого Ганеши!
Как напомнил ему, с улыбкой, по этому поводу Конфуций: «Тот, кто оставляет женщину в комнате со своим бывшим мужем, может вообще не приходить». Но Ганеша привычно отмахнулся от совета мудреца и опять пришел. Из рейса.
Ну, а то, что Алекто от дружеской поддержки Зенона забеременела, пока её Ганешенька всё ещё находился в рейсе, было и для неё самой полнейшей неожиданностью. Лишь склонив чашу весов в пользу Ганеши. А не Зенона, от которого она вряд ли могла бы дождаться хотя бы алиментов. Главное же для неё теперь заключалось в том, чтобы она смогла добиться от Ганеши признания, что именно он отец её ребёнка. Ну, а если Ганеша после этого не захочет растить её ребёнка, выгнать его из коммуналки и поставить через суд на алименты. Вот и весь план.
Тем более что Зенон, как истинный лорд, ни единого дня не работал. Да и вообще перебивался от случая к случке с ней, с лукавой улыбкой называя себя не иначе, как «джентльменом удачи».
– Да и чему он сможет научить моего ребенка? – размышляла Алекто в диалогах с Мегерой. – Ловить удачу в карманах ближнего?
В отличии от Ганешеньки, который батрачил на судне, как лох. Которого она пыталась разводить на деньги.
Тем более что ещё месяца за три до прихода Ганеши из зимнего рейса, Зенон внезапно умер. Не в силах вынести их разрыва! Будучи старше неё всего-то на пару лет. А тем более – зим, столь холодных без её особенно горячих объятий. Обжигая его своей страстью. Особенно, до отсидки. В междусобойчиках с Мегерой.
А точнее – от туберкулеза, который он, как и всякий уголовник, уже давно подхватил в тюрьме от своих «собратьев по разуму». И весной получил сезонное обострение.
Или всё-таки – был отравлен Мегерой? После того, как та узнала, что Алекто беременна, и захотела присвоить себе их ребёночка? Как знать.
Да как и любая знать! Ведь именно гораздо более богатые родители Мегеры и дали «на лапу» тем самым жестоким тёткам из комиссии повод отпустить их дочь на пол года раньше срока «по условке». Понимая теперь, уже после встречи с её родителями, что это именно Алекто, как оторва и фурия, и втянула бедняжку Мегерочку в эту свою почти детективную историю мести своей соседке. Чтобы, как невинно пострадавшую, как можно скорее выпустить на свободу по условно-досрочному освобождению в заботливые родительские руки, познакомившись с ними непосредственно. И решили после любезного общения с ними, что Мегерочка из вполне себе благополучной и очень даже обеспеченной семьи. Судя по взятке.
В отличии от Алекто, неблагополучие которой проявлялось даже в том, что она была и в своей семье не особо-то и нужна. Очередному отчиму. Поэтому, какие взятки? Одного взгляда на её неопрятную в общении мать тёткам из комиссии было вполне достаточно, чтобы не связываться с этим непутёвым семейством. Предчувствуя, что их вряд ли поймут коллеги, если дочь Дорины через годик-другой снова загремит в подобное же учреждение. Как зачастую и случалось с такого рода девицами. Весьма сомнительного, надо заметить, поведения. Особенно, если те начинали рассчитывать на какие-либо поблажки от руководства тюрьмы. Поэтому, твёрдо решили тётки, пусть сидит до упора! И не дёргается. Для её же блага.
Что и помогало Алекто изнутри неё же самой сопротивляться глупому Ганеше, подстрекавшему её зимой к не менее глупому аборту. Научившись в тюрьме за пол года (уже без своей заступницы Мегеры) ценить семью. Под ударами зечек. Пусть – отчуждённо. Все оставшиеся в тюрьме полгода завидуя Мегере. И попытавшись её семью теперь конституировать – «из себя, в себе и для себя». А конкретно – из того, что было. Ведь одно наличие родного отца уже вполне разумно говорило ей зимой о том, что раз Ганеша не желает быть их ребёнку папашкой, то родимый папочка-то уж точно не отвертится! И Зенону просто придётся ей в этом помогать. Быть может, даже бросив заниматься мелкоуголовной ерундой. И пойти работать.
Что и повергло и без того угрюмого Зенона в такой внутренний шок, что он буквально сгорел за эти пару месяцев, как церковная свеча. Заставив его во всём раскаяться, умоляя Господа простить его за все сотворённые им ранее грехи. По отношению к Алекто. И прочие злодеяния. Но только не заставлять идти работать! Нет, нет и ещё раз нет! Ведь его просто не поймут товарищи. И станут упрекать в том, что он «повёлся на эту шмару» и решил стать, как все лохи. Которых они тут разводили и затем кидали. Через бедро Темы. На произвол судьбы.
И Господу ничего не оставалось, как услышать его отчаянные молитвы. И забрать к себе. «Но как он тёпл, исторгнуть его из уст своих».4 Сплюнув к Сатане. Ведь работа для уголовника – это сущий ад. Тогда как ад – это их обычный, так сказать, привычный для них ареал как социального, так и загробного обитания. Куда Зенон снова, с чистой совестью и спокойным сердцем, вернулся к своим друзьям и соратникам, с которыми он совместно проворачивал свои дела ещё при жизни. Умершим немного ранее его. Кто – от передозировки наркотиков, кто – с похмелья. А кто и точно так же, как и он сейчас: толи от туберкулёза; толи от тонкого душевного яда. Не желая сдаваться системе и становиться точно таким же её рабом, попирая собственное самолюбие. Толи – ввязавшись в эти глупые социальные игры и, уйдя в них в один момент «с головой», так и не сумел уже из них вынырнуть. И захлебнулся в собственной «блевотине», которую Зенон продолжал нести даже на смертном одре. Не желая даже самому себе признаться в том, что есть и гораздо более тонкие, но гораздо более эффективные яды, чем его мерзкая душа, что отравляла всех тех, кто ещё при жизни вступал с ним во взаимодействие. Ядом, которым он и был отравлен в этой битве двух древних кобр после того, как невольно вступил во взаимодействие с Мегерой. И был смертельно ранен её завистью к Алекто. Ядом, который и выжег Зенона изнутри.
Не тут же, нет. Ведь Мегера день за днём выжигала его душу своей ненавистью к этому зомби, который мог реально утащить к себе её и только её будущего ребёнка! Невольно заставляя Мегеру на него гневаться. Особенно сильно распаляясь в те моменты, когда наивная Алекто в разговорах с ней то и дело упоминала о Зеноне, как о всё более вероятном, по её мнению, кандидате на трон отцовства. Желая его во чтобы то ни стало свергнуть! И снова захватить над Алекто свою безраздельную ранее, тотальную власть. Со всеми её детьми и прочей домашней утварью. У этой твари! Её рабыни. Которую она даже в тюрьме не давала в обиду только лишь потому, что Алекто – её и только её! Навсегда. И она с Алекто за все её ошибки сама разберётся. Лично! И на глазах у всех не раз демонстративно била Алекто по лицу (конечно же – ладошкой), звонко наказывая Алекто за её очередной проступок. Делая Алекто ещё больнее от унижения перед всеми, чем физически. Что с усмешками наблюдали её реакцию на очередной удар Мегеры, лишь звонко подчёркивавшей её ошибку. В поведении. На что Алекто ранее Ганеше наивно жаловалась.
Недопонимая того, что для Мегеры и самой всё это было тогда невообразимо сложно и тяжело! Даже рассказывать теперь всё это Ганеше в машине, пока она обучала его вождению. Сквозь подступивший ком к горлу. Давая понять остальным, давая Алекто очередную звонкую пощёчину, что раз уж она бьет свою «близкую», то и их, дальних, отметелит так, что мало не покажется! Хоть по одной, хоть всех вместе. Если они хотя бы попытаются ей возражать!
Тем более что Мегера приходила «на стрелку» со своими не менее матёрыми подругами. С которыми она и держала власть в бараке. С такими, как Шарлотта, получавшая «королевские» подгоны от шестёрок Вепса. За что и получила в бараке прозвище «принцесса».
В итоге, лишь обострив своими «зубами» туберкулёз Зенона.
Причём – обе! Вцепляясь в глотку Зенону в те моменты, когда тот начинал испытывать фундаментальные сомнения в тех тезисах, что доказывали его причастность к тому неловкому положению, в котором Алекто, следуя его же логике, пока её Ганешенька был в летнем рейсе, теперь и оказалась. Ввязавшись в эту его причинно-следственную связь на своей кровати. Поддавшись обольщению (не столько умом, сколько вслед за этим и всем своим телом) логике его суждений. Которые теперь ему же самому казались просто абсурдными!
– Ах так?! – прожигала Алекто Зенона своим гневом.
«Избивая» затем в воспоминаниях с Мегерой, как летописный царь – младенцев. То есть день за днём лишая Зенона жизни.
Что и заставило Алекто теперь глубоко-глубоко задуматься о смысле своей бессмысленной без настоящего отца её ребёнка жизни. От которого даже искусственный на перестое между летним и зимнем рейсами то и дело то искусно, а то и вовсе безыскусно и прямо идя в отказ по делу и без дела, как мог извиваясь («как уж на сковородке») в замысловатых высказываниях, пытался отвертеться. Как, впрочем, и любой уж, изначально не имевший их яда. К немалой радости Мегеры. Непроизвольно проникшейся зимой его позицией. Чувствуя по отношению к Банану (каким она всегда его видела) лишь сострадание, создавая положительный трансферт.