Алексей Иванов – Мягкая сказка (страница 1)
Мягкая сказка
Алексей Иванов
© Алексей Иванов, 2025
ISBN 978-5-0065-7347-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Обладая абсолютным познанием мира, Ганеша не понимал только одного: что он здесь делает, среди этих зомби? Что он должен постигнуть? Найти какой-то ключ, разгадку. Решить эту головоломку и перейти на следующий этап.
Но на этом этапе необходимо было не дать этой планете подмять тебя под себя и сделать таким же зомби, в которого требовало от него превратиться его орущее, жрущее, пьющее тело зомби. А его внутренний раскол на мирского Банана (я-для-других), философа Аполлона (сверх-я) и ангелоидного Ганешу (я-для-себя) находило смешным и никчемным. И эти их нередкие споры немало его озадачивали.
Ганеша жалел зомби, они были так наивны.
Но Аполлон, после серии экспериментов не испытывавший к зомби ничего, кроме брезгливого отвращения, говорил ему, что они сами выбрали себе такой формат бытия. И даже если он снова попытается им помочь, всё одно попятятся «на круги своя».
И Банану не оставалось ничего, как только использовать зомби по мере своих потребностей.
Глава 1
Ганеша пришел из рейса и нашел Алекто весьма гадкой. Разочарование вырыло в нём такой глубокий ров, что он тут же их разделил.
Но на следующий день Ганеша отставил книгу в сторону и наконец-то понял, что его встреча с Алекто с самого начала была большой ошибкой.
«Поэтому не нужно этого бояться! – додумал он, закрывая книгу. – Ты должен выяснить генезис того монстра, что поселился внутри Алекто. И сделать анализ его ДНК, как только он из неё выскочит и с криком набросится на этот мир!»
Поэтому он не стал брать Алекто мозговым штурмом, а решил, не перепрыгивая через ров разочарования, устроить осаду.
Но вернувшись к Алекто, Ганеша так быстро устал от своей д'осады, что хотел уже снова отозвать войска домой.
Но тут к ней стала заезжать Мегера. И Ганеша заметил, как сильно беременность Алекто изменила культуру поведения её подруги.
Мегера окрасила волосы в снег и остригла их на манер каре. Её движения стали более грациозными, мягкими, плавными. Улыбка – более кроткой. Пропитанный надеждой взгляд стал более задумчивым и глубоким.
И даже – культуру речи. Словно бы это она, а не Алекто, готовилась стать матерью.
И ни то чтобы ранее он старался не замечать её. Или Мегера, под панцирем своей вульгарности, была для него незримой. Просто, ранее она была совсем не такой, какой он теперь мог – и хотел – её видеть. Не такой замечтательной!
Особенно, когда Мегера начала устраивать пикнички на открытом воздухе на лужайках близ моря. Под тем предлогом, что это очень полезно.
– Но вовсе не для вас, – загадочно улыбалась Мегера, – а для вашего будущего ребёночка.
Невольно заставляя с ней соглашаться и принимать в пикничках активнейшее участие. Где Ганеша то деликатно, ну сущий ангел, то пытаясь мимолётно ощутить на губах вкус её кожи, не менее невольно выказывал ей своё расположение на диване в зале вечного ожидания блаженства. Путаясь под ногами её страстей.
На что зоркость Алекто давала о себе знать в домашних истериках, где Ганеша неостроумно выступал в экипировки «Егорки, у которого на всё отговорки». То есть снова стал разыгрывать из себя Пьеро и зажил спустя рукава, всё глубже погружаясь в тёплый ил бессознательного. Рассматривая Алекто уже не иначе, как пиявку.
Когда вечерами они все вместе пили в ларьке Мегеры вино в квадратных целлофановых пакетиках, которое все тогда, с усмешкой, называли «капельницы». И принимали как лекарство от прозы жизни.
Он на Мегеру – гипервнимательный! Не понимая до конца, что же с ней такое произошло? Она на него – слой равнодушия.
Так возникает любовь. Возникает так нудно и яростно, что практически невозможно её заткнуть. Тем более, когда ты пьян!
Не понимая наутро: «От вина ли только я был пьян вчера? Или – только от неё?»
Опохмеляясь воспоминаниями.
Понимая уже, что это именно её ларёк, этот коварный демон и обольститель обычных зомби, соблазнявший их покупать у Мегеры всякую-всячину, и заставлял теперь его воспринимать Мегеру ни кем иным, как той самой Татьяной Лариной! Что была просто обязана признаваться ему, как и Онегину, в любви! В каждом невольном взгляде, тут же отводимом ею в сторону. Таинственной улыбке. Через чур глубоком вздохе. Нечаянном касании, от которого Мегера сама же невольно содрогалась и одергивала свою «грешную руку» под строгим взглядом Господа, смотревшего на неё глазами Алекто. Как от прикосновения к святая святых! Обещая каждую минуту их общения принадлежать ему вся и без остатка. Целиком и полностью! Причем, помимо его воли. Ведь сам Ганеша в тех «тайных вечерях» в её ларьке ещё и не надеялся на продолжение банкета. Ни то что в спальне, даже – и в мечтах!
Глава 2
И наконец-то понял, что год назад обзывая его альфонсом, Мегера просто-напросто проецировала на него своё собственное мировоззрение, воспринимая его таким же хитрым и матёрым, как и она сама. То есть пыталась ему польстить! И перестал обижаться на её польщёчины.
Ведь всё это делало Мегеру теперь для него настолько привлекательной, что ему всё трудней и трудней было удерживать себя в руках. Так что временами он вырывался и переставал быть ручным.
Когда Алекто и Ганеша приходили к Мегере в ларёк и с двух сторон тянули время за уши своими шутками, заставляя время улыбаться. А затем под вечер отпускали их, щёлкая время ушами по щекам. Звонко подчеркивая этим, что пора идти домой. За столь торопливо ускользающим от них временем в сторону заката, хищно высвечивающего своими косыми ухмылками весь комизм данной (времени по щекам) ситуации.
Случилось так, что выпало Мегере вёдро ласк. Но, несмотря на то, что сублимация сделала Мегеру духовной культуристкой, одиночество наложило на неё синюю печать скорби. Её уголовное прошлое, чуть забродив в тишине, тут же ударяло испарениями мыслей ей в голову, указывая на её былые ошибки. Но вместо того чтобы сесть и разобраться в каждой всплывающей в памяти ситуации, она тут же начинала оправдываться, отравляя себя отрицательными эмоциями. И рвалась вовне – из душных катакомб подсознания. Лишь бы уйти от себя, от мясорубки своих мыслей, перемалывающих её негативное прошлое до мозга костей. Которое каждый тащит за собой в настоящее, как каторжник – своё ржавое ядро. Испытывая от этого лишь боль и тяжесть.
– Тебе что, плохо? – пр’оникся Ганеша слабым сиянием оникса её грусти.
Но Мегера тут же подняла голову, стряхнув его ладони мерцающей жалости.
– Мне никогда не бывает плохо! – улыбнулась она. И лицо её сверкнуло предчувствием куража. – Просто, мне иногда печалится. Ну, что, молодожены, пойдёмте сегодня ко мне в гости? А то мне так печалится по вечерам в пустой квартире. А я даже печалиться не люблю! Ну, что, вы идёте?
– Конечно, пошли! – быстро согласился Ганеша из сострадания. Понимая уже, как ей плохо.
Алекто промямлила что-то невнятное, чтобы не пойти. Но Мегера и Ганеша запели дуэтом, и Алекто растроганно согласилась. Соловьи были её слабостью.
Ганеша понимал уже, что когда ты остаёшься один, бесы тут же начинают тебя терзать. Поэтому камеры в тюрьмах должны быть исключительно одиночными! И современные однокомнатные квартиры отлично выполняют сейчас их функции. Где бесы указывают нам на ошибки. А это так противно (ведь мы наивно думаем, что невинны, аки агнцы божии), что нам хочется пригласить к себе кого угодно, хоть – проститутку, лишь бы одиночная камера снова стала твоей квартирой!
То есть прекрасно понимал, в качестве кого Мегера его к себе звала. Нет-нет, не проститутки. А в качестве душевной отдушины.
Хотя и это тоже приходило ему в голову. И смешило.
Но Алекто своим удручённым видом тут же развеивала все его мечты:
– Чего ты опять ржёшь?
И когда, гремя ключами, пришло время закрывать ларёк, они выругали время за то, что этот ключник гулял так долго. Заставив время перед ними жутко краснеть – в испускавших лучи красных, от крови, глазах заходящера солнца. Что жадно подглядывал за ними в прорехи плотных свинцовых туч, выискивая себе жертву на ночь.
Ганеша взял за горло какого-то там вина, вина которого была в вине палача, виновато прятавшего во время казни под маской своё невыносимо-невинное лицо. Не столько от публики, сколько от своего начальника, который запрещал ему пить в рабочее время: «Такую гадость!» Настаивая, что после работы он сможет сходить в лавку к месье Антуану, что на другом конце Парижа, и за те же деньги купить у него превосходный напиток из лучших сортов отборного у крестьян винограда, который так ценили Вергилий и Цицерон в своих виршах. Чего палач, будучи и сам поэтом, жутко стеснялся.
Но перед каждой казнью у него так неистово начинали дрожать руки, что он хватался за любую гадость, лишь бы избавиться от похмелья.
Но к концу рабочего дня, где он, захмелев от восторга, играючи превращал зомби в безголовые мясные тушки, ему начинало казаться, что с утра его руки начинали дрожать от страха. И он, стремясь заглушить в себе малейшие признаки слабости, мчался через весь город к месье Антуану. И изрядно надравшись его волшебного зелья, угрюмо плёлся домой, по пути подрезая всех, кто попадался. Чтобы показать этим зомби, на что он ещё способен!