Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 6)
Потом она приблизилась. Её пальцы – длинные, сухие, с отточенным маникюром – нашли то, что искали: крошечную торчащую нитку на рукаве его рубашки. Белую, почти невидимую. Но «почти» в этом доме не существовало.
Елена Викторовна защемила нитку между большим и указательным пальцем и щелчком оборвала. Подержала между пальцами, рассматривая, – как энтомолог, поймавший насекомое. Потом посмотрела на Виктора.
– Неаккуратно, Леонид.
Она произнесла имя так, будто это было диагнозом. Не «Лёня». Не «сынок». Леонид – полная форма, официальная, та самая, которой он когда-то добивался. Но в её устах даже полное имя звучало как уменьшительное.
– Там, на Западе, по таким мелочам будут судить. – Она опустила руку. – Не о тебе. Обо мне. Помни это.
«Обо мне». Не «о нашей семье». Не «о нас». Обо мне. Он был продолжением – функцией, расширением, дополнительным модулем. Его успех был её успехом. Его провал был бы её провалом. Его самого в этом уравнении не существовало.
– Я помню, – сказал он. Ровно, без выражения. Эти два слова были его щитом и мантрой – универсальным ответом на всё, что она говорила. Они не означали согласия. Они означали: я слышу и не трачу силы на возражение.
Елена Викторовна повернулась к окну. Солнечный свет лежал на её лице, бледном и ровном, как фарфор. Она смотрела на двор – или на своё отражение в стекле, – и когда заговорила снова, голос стал чуть тише. Не мягче – тише. Как будто то, что она говорила, было только для них двоих. Хотя в квартире больше никого не было. Отец уехал на работу в семь утра. Или ушёл. Или просто растворился, как всегда.
– И имя… – её губы тронула тень чего-то, отдалённо похожего на улыбку. – Леонид. Оставь его здесь. Вместе со всем этим.
Её рука медленно очертила в воздухе контур – квартиры, коридора, кухни, пианино, фарфоровых статуэток, бежевых обоев. Его детства. Её работы.
– Твоя слабость. Твои ошибки. Раз уж взял себе имя Виктор – оправдай его.
И тут в нём что-то щёлкнуло. Не метафорически – он физически почувствовал, как внутри, где-то за рёбрами, сдвинулся механизм. Шестерня, долго бывшая не на своём месте, наконец встала в паз. Та самая главная пружина будильника «Слава», которую он когда-то зажимал пальцем – только теперь он не останавливал время, а запускал его.
Он поднял голову и посмотрел на мать. Не как сын на мать. Не как ученик на учителя. Как одна сила – на другую. Равная – на равную. Нет. Превосходящая – на бывшую.
В его глазах, обычно пустых и ровных, как отполированная поверхность, вспыхнул холодный, безжалостный свет.
– Я не просто оправдаю, – произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала сталь. – Я превзойду. Всех. И тебя в том числе.
Елена Викторовна замерла. Её пальцы, только что державшие нитку, чуть сжались – но лицо осталось неподвижным. На нём не было ни гнева, ни обиды, ни шока. Лишь холодное, почти профессиональное удовлетворение. Так выглядит хирург, сделавший сложный разрез точно по намеченной линии: работа выполнена, результат соответствует ожиданиям. Даже если пациент больше никогда не вернётся.
Она отвернулась к окну, к своему отражению в стекле.
– Самолёт не будет ждать.
Он повернулся, подхватил рюкзак одной рукой, выкатил чемодан другой. Дверь закрылась за ним с тихим, финальным щелчком. Тем самым щелчком, с которым закрывается замок – или отщёлкивается пружина.
Он даже не оглянулся.
Елена Викторовна стояла у окна. Через минуту внизу, во дворе, появилась его фигура – прямая, тёмная, с чемоданом на колёсиках. Он шёл к дороге, не оборачиваясь, не замедляя шаг. Она смотрела, пока он не свернул за угол дома.
Потом её пальцы привычно нашли фарфоровую пастушку на стеллаже. Повернули на два миллиметра вправо. Поставили обратно. Ритуал продолжался.
* * *
Тем временем, через полгорода, в прокуренном кабинете на третьем этаже районного ОВД, капитан Родионов закурил четвёртую за час. Кабинет был маленьким – шесть квадратов, считая подоконник. Стол был завален бумагами, пепельница из обрезанной пивной банки. На стене – график дежурств, криво приколотый кнопкой, и выцветший плакат «Милиция – на страже закона».
Родионов был невысоким, плотным мужчиной сорока трёх лет, с лицом, которое несло на себе отпечаток десятилетий в органах. Мешки под глазами, никотиновая желтизна на указательном и среднем пальцах правой руки, щетина, которую он брил через день, потому что каждый день – это для прокуроров.
Он носил мятый пиджак поверх водолазки и ботинки, которые чистил только перед совещаниями у начальства.
Перед ним лежала папка. Бежевая, казённая. На обложке – номер дела, дата возбуждения, статья. Синяя ручка, убористый почерк: «Соколова А.В., 1978 г.р.»
Алёна Соколова. Двадцать один год. Студентка-художница.
Найдена мёртвой в парке двадцать третьего мая. Та самая, которую обнаружила семнадцатилетняя девчонка, позвонившая с автомата и не дождавшаяся наряда.
Родионов в очередной раз вчитывался в заключение судмедэксперта. Он знал его почти наизусть – читал пятый раз, – но каждый раз надеялся зацепиться за что-нибудь новое. Зацепиться было не за что.
«Смерть гражданки Соколовой А.В., 19.02.1978 г.р., наступила в результате черепно-мозговой травмы, полученной при падении с ударом головой о твёрдый тупой предмет (предположительно – камень). Образование острой эпидуральной гематомы вследствие разрыва средней менингеальной артерии привело к быстрому (в течение 1–2 часов) сдавлению ствола головного мозга и остановке сердечной и дыхательной деятельности. Признаков борьбы и самообороны на теле не обнаружено».
Родионов мрачно хмыкнул. «Эпидуральная гематома…» – прошептал он, постукивая карандашом по столу. Красивый термин. Медицинский. Стерильный. За ним скрывалась простая и жестокая механика: короткий, сильный удар в висок – и часы, отсчитывающие последние минуты жизни. Час. Два. Человек ещё дышит, но мозг уже умирает.
Он отложил заключение и снова пробежался глазами по протоколу осмотра места происшествия. Овраг на склоне парка. Тело обнаружено в 17:40, гражданкой Ларионовой В.А., 1982 г.р.
«Ларионова», – Родионов помнил: звонок с автомата, девчонка-подросток, голос срывается. «Мёртвая», – сказала. Не «лежит», не «без сознания». Сразу – «мёртвая». Или показалось. Или она точно знала.
При осмотре: белое летнее платье с цветочным рисунком, часы наручные на левом запястье (исправны, время на момент обнаружения – 17:40). Сумка – в нескольких метрах от тела, содержимое: кисти (3 шт.), набор акварельных красок «Ленинград», блокнот для эскизов, кошелёк (42 рубля, студенческий билет МГАХИ им. Сурикова), ключи, помада.
Разбросанные кисти. Грязь на коленях платья. Ссадина на правой ладони – характерная для падения на вытянутую руку. И – ничего. Абсолютно ничего, что указывало бы на вторую сторону. Ни царапин от чужих ногтей, ни следов чужой обуви на влажном грунте, ни обрывков чужой ткани. Ни одного волоса, кроме её собственного. Чисто. Стерильно. Как в музее.
Родионов мысленно построил картину. Девочка шла через парк. Спустилась к оврагу – рисовать? Там хороший вид, старые дубы, свет красивый. Скользкий грунт после дождя – последний дождь был девятнадцатого. Неловкий шаг, нога поехала, руки вперёд – отсюда ссадина на ладони, – и виском о камень. Тот серый, бугристый булыжник, который лежал в тридцати сантиметрах от головы. На камне – кровь, совпадение ДНК подтверждено.
Несчастный случай.
Идиотский, нелепый, один на миллион, но – случай.
Он затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на фотографию из дела: девушка, светлые волосы, лучистая улыбка. Студенческий билет. Глаза – живые, ясные, немного наивные.
Двадцать один год.
Родионов потёр переносицу. «Ну и что ты хочешь? – спросил он себя. – Что ты ищешь? Ни улик, ни мотива, ни подозреваемого. ЧМТ при падении. Грунт – скользкий. Камень – на месте. Сумка с красками – за три метра, выпала при падении. Всё складывается. Всё сходится. Ну и?»
Ну и ничего.
Он с силой загасил сигарету в банке. Пепел рассыпался по бумагам. Он смахнул его ладонью – небрежно, не как Елена Викторовна. Живым, раздражённым жестом усталого человека.
Захлопнул папку. Сунул в стопку на подоконнике, между кактусами и чайником.
«Закрыто. Хватит копаться. Несчастный случай – и всё тут».
Мысленно поставил точку. Папка лежала на подоконнике, среди кактусов, и ждала. Она умела ждать. Дела всегда умеют ждать дольше, чем люди.
* * *
Планета в эту ночь была заряжена электричеством. Не праздничным – истерическим. Казалось, сама ось времени скрипит под тяжестью сменяющихся цифр. Весь год телевизор рассказывал про «Проблему-2000»: компьютеры сойдут с ума, самолёты упадут, ядерные реакторы встанут. Никто толком не верил, но все немного нервничали. И в разных точках земного шара разные люди встречали эту ночь так, как будто от неё действительно что-то зависело.
Москва. Красная площадь. 23:50.
Москва была одним большим нервным узлом. По Красной площади катилась людская лава – густая, шумная, пьяная от шампанского и собственной истории. Тысячи людей, набившихся между ГУМом и Мавзолеем, топтались в каше из снега, конфетти и пролитого «Советского». Дыхание превращалось в белые облачка и тут же растворялось в общем мареве. Пахло порохом – кто-то уже запускал ракеты, – жжёным бенгальским огнём и мандаринами.