Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 7)
В этой толпе, затерянные, как два камешка в реке, стояли Ирина и Игорь.
На Ирине – пуховик, из которого она выросла ещё в прошлом году (молния не застёгивалась до конца, и она замотала горло отцовским шарфом), шапка, съехавшая на глаза, и варежки – детские, связанные бабушкой, с вышитыми снежинками. Ей было холодно. Ей было чудесно.
Игорь – в кожаной куртке поверх двух свитеров, без шапки (принципиально, «шапки – для цивилов»), с красными от мороза ушами и бутылкой «Советского шампанского» в руке. Бутылку они купили в палатке у ГУМа за сорок рублей. Продавщица – толстая тётка в меховом капюшоне – сказала:
– Вы же несовершеннолетние?
– Нет, – ответил Игорь с такой уверенностью, что тётка усмехнулась и продала.
Им было по семнадцать. До совершеннолетия – полгода. До экзаменов – пять месяцев. До конца школы – столько же. Но сегодня всё это не имело значения. Сегодня менялись не числа в календаре – менялось тысячелетие. И они были здесь, в самом центре, в самую секунду.
– Смотри! Куранты! Почти! – крикнул Игорь, приподнимаясь на цыпочки.
Спасская башня стояла над толпой – тёмная, подсвеченная прожекторами, с рубиновой звездой и огромным циферблатом, на котором минутная стрелка подползала к двенадцати. Золотые цифры. Чёрные стрелки. Тик. Тик. Тик.
– Я боюсь! – Ирина схватила его за руку. Варежка на варежку. – Кажется, сейчас действительно что-то случится!
Её голос был полон счастья. В глазах, поднятых к башням Кремля, отражались вспышки первых фейерверков – кто-то не выдержал и запустил раньше. Для неё это была не простая смена дат. Это была магия. Настоящая, без оговорок. Начало новой жизни. Она чувствовала себя песчинкой в истории – и это чувство было пьянящим, как шампанское, которое они ещё не открыли.
– Десять! – заорала толпа.
– Девять!
– Восемь!
Игорь поднял бутылку, прижал горлышко ладонью.
– Семь!
– Шесть!
Ирина зажмурилась. Открыла глаза.
– Пять!
– Четыре!
Рука Игоря сжала её варежку крепче.
– Три!
– Два!
– Один!!!
Раздался бой курантов. Двенадцать ударов, тяжёлых, медных, отдающихся в грудной клетке. Толпа взревела. Заиграл гимн – новый, ещё непривычный, без слов, только мелодия Александрова. Тысячи голосов подхватили его – фальшиво, гордо, со слезами, которых никто не стеснялся.
Пробка от шампанского выстрелила в небо. Пена хлынула на руки, на куртки, на снег. Игорь, не слыша себя, орал «Ура!» и смеялся, и шампанское текло по пальцам, а фейерверки распускались над Кремлём – красные, зелёные, золотые, – и каждый взрыв отражался в тысячах глаз.
Он подхватил Ирину на руки – легко, она весила, казалось, ничего в своём пуховике, – и закружил. Она визжала, колотила его по плечу варежкой:
– Поставь! Поставь, идиот! Уронишь!
Он не уронил. Поставил. Они смотрели друг на друга – раскрасневшиеся, мокрые от шампанского, с горящими глазами. И в этот момент – не думая, не решая, не выбирая – он наклонился и поцеловал её.
Коротко. В губы. Легко, как ставят точку в конце предложения.
Ирина замерла. На секунду. Потом улыбнулась – и этой улыбки хватило бы, чтобы растопить весь снег на Красной площади.
– С Новым годом, Ир, – сказал он.
– С Новым годом, – ответила она. И не убрала руку.
Их дыхание превращалось в облачка пара в ледяном воздухе. Вокруг них рушились старые миры и рождались новые, а они были просто двумя детьми в эпицентре безумия, и им этого было достаточно.
* * *
Здесь до Нового года оставалось ещё восемь часов.
Виктор стоял у окна своей комнаты в общежитии Baker House – четвёртый этаж, окно на Чарльз-ривер. Комната была маленькой, стандартной: кровать, стол, шкаф, раковина. Его сосед – Дэвид из Огайо, долговязый парень с привычкой стучать карандашом по столу, – уехал к родителям на каникулы. Виктор отказался от приглашения. Дэвид не удивился. К пятому месяцу совместного проживания он уже перестал удивляться.
Комната была стерильной. Не в том казённом смысле, в каком бывают чистыми комнаты общежития, – в них всегда остаётся след жильца: плакат, фотография, кружка. У Виктора не было ни плаката, ни фотографии. Кружка – одна, серая, вымытая, перевёрнутая на полотенце. Книги на полке – по высоте корешков. Провода ноутбука – свёрнуты и закреплены зажимом. Кровать заправлена так, что покрывало можно было бы использовать как чертёжную доску.
Он смотрел на тёмные силуэты Бостона за рекой, усыпанные холодными огнями. В правой руке – пластиковый стакан с минеральной водой. Pellegrino, из автомата в холле. Никакого алкоголя. Алкоголь – это химический хаос, потеря контроля над поведенческими реакциями. Неприемлемо.
В наушниках – маленьких, проводных, с поролоновыми подушечками – тихо звучала онлайн-трансляция «Радио России». Шум московской толпы, голос ведущего, помехи. Виктор слушал не слова – он слушал паттерн. Нарастающее возбуждение. Крики. Взрывы. Коллективная истерия, сжатая в звуковой файл и доставленная через океан по коммутируемому интернету.
«…С Новым годом, Россия! С новым тысячелетием!» – прохрипел диктор в наушниках. Виктор посмотрел на экран ноутбука. Часы в правом нижнем углу показывали 16:00. В Москве сейчас полночь: целуются, плачут, кричат. Стадный инстинкт, помноженный на потребность в ритуале. Сто пятьдесят миллионов людей синхронно испытывают эмоцию, которую они не выбирали, – она навязана датой в календаре. Социальное программирование в чистом виде.
Он поднял стакан. Сделал глоток воды. Поставил стакан обратно – ровно на то место, где он стоял, на кольцо конденсата на столе. Никакого тоста. Никакого «С Новым годом». Просто глоток.
В наушниках толпа орала «Ура!», фейерверки взрывались с характерным «пф-ф-ф-БУМ», и голос диктора дрожал от волнения. Виктор слушал. Анализировал. Скулы неподвижны. Глаза – сухие и ясные.
Потом он снял наушники. Аккуратно смотал провод. Положил на стол.
В комнате стало тихо. Только ровный гул ноутбука и шорох вентиляции. Только далёкий звук автомобиля на мосту через Чарльз-ривер. Через несколько часов здесь тоже будет Новый год. Студенты в холле внизу уже готовились: оттуда доносились приглушённые голоса, смех, пластиковый хруст упаковки чипсов. Виктора не пригласили. Вернее – пригласили в сентябре. Он ответил «Thank you, I'll consider it», и с тех пор его не приглашали.
В полночь он сел за стол. Открыл терминал. Зелёные буквы на чёрном фоне. Ввёл команду. Экран мигнул и вывел строку: System date: 01/01/2000. No errors detected.
«Проблема-2000» не наступила. Самолёты не упали. Ядерные реакторы не взорвались. Компьютеры не сошли с ума. Мир продолжил работать. Виктор закрыл терминал и открыл текстовый файл. Без имени. Без расширения. Он вёл его с сентября – ежедневные записи, короткие, сухие, похожие на логи сервера:
«01.01.2000.
Наблюдение: коллективная реакция на смену числового значения года.
Предсказуемость: 98%.
Отклонения: 2%
(Дэвид уехал на день раньше, чем планировал – отмена рейса 29-го).
Эмоциональный фон кампуса: повышенный.
Мой: стабильный.
Задача на Q1-2000: курс Distributed Systems; начать прототип поведенческого движка. Статус: штатно».
Он сохранил файл. Закрыл крышку ноутбука.
Встал. Подошёл к окну. Бостон за рекой мерцал, как материнская плата, – тысячи огней, каждый на своём месте, каждый выполняет свою функцию. Красивый город. Логичный.
Старый мир с его сентиментальностью и хаосом остался там – за океаном, в шуме московской толпы, в бое курантов, в облачках пара от чужого дыхания.
Виктор пил воду и смотрел на огни.
* * *
Жизнь Игоря разделилась на два ритма, и между ними не было перехода – только щелчок, как при переключении канала.
Первый ритм – дневной. Руль служебной «Волги», чёрной, с трещиной на лобовом стекле, заклеенной скотчем. Запах кожзама, прогретого июльским солнцем, и ёлочки-ароматизатора «Сосна», которая давно перестала пахнуть сосной и пахла просто химией. Игорь возил начальников среднего звена из конторы «Мосстройснаб» – мужиков в мятых пиджаках, с мобильниками-кирпичами и разговорами о прибылях, откатах, поставках. Он молча слушал, глядя в зеркало заднего вида, и отстукивал по баранке ритм – бочка, хай-хет, малый, бочка. Руки, помнящие гриф гитары, ложились на пластик руля, как на что-то чужое.
– Эй, Игорёк, на Профсоюзную давай, – говорил кто-нибудь с заднего сиденья. – И не гони, я тут по телефону.
– Понял, – отвечал Игорь. И не гнал.