Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 8)
Ему было восемнадцать. Он не поступил. Экзамены, которые казались такими далёкими на той кухне с пельменями, оказались ближе, чем он думал, – и сложнее. В ГИТИС он не прошёл по конкурсу, во ВГИК – по творческому испытанию. Отец, узнав результаты, произнёс единственную фразу:
– Ну, значит, работать. Я в твои годы уже зарабатывал.
И Игорь стал зарабатывать. Через родительского знакомого устроился водителем. Зарплата – не большая, плюс бензин, плюс иногда чаевые, если начальник был в настроении. Денег хватало на сигареты, пиво и взнос за аренду репетиционной точки.
Репетиционная точка – это второй ритм. Ночной.
* * *
Гараж на задворках Нагатинской промзоны. Бетонный бокс, четыре на шесть, с низким потолком, влажными стенами и лампочкой-переноской, которая раскачивалась от вибрации басов. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и мечтой.
Группа называлась «Хронос». Название придумал Игорь, потому что «время – единственное, чего нельзя вернуть». Остальные согласились, потому что звучало серьёзно.
Состав: Игорь – вокал и ритм-гитара. Лёха – бас (работал грузчиком на Черкизовском, пальцы – как сосиски, но басовые партии держал). Дэн – соло-гитара (студент МИФИ, играл лучше всех, но приходил через раз). Серый – барабаны (самоучка, разведённый мужик двадцати семи лет с пивным животом и золотым сердцем).
Репетировали три раза в неделю, с девяти вечера до часа ночи, когда соседний гараж начинал стучать по стене монтировкой. Звук был громким, нестройным и абсолютно честным.
– Опять ты вступаешь не вовремя! – орал Серый из-за барабанов, вытирая пот со лба рукавом.
– Это вы не чувствуете ритм! – парировал Игорь, перехватывая медиатор. – Я вступаю на слабую долю!
– Какую, нахрен, слабую долю? Ты на полтакта раньше влез! – Серый ударил палочкой по хай-хэту с такой силой, что тарелка загудела.
– Ладно, ладно. – Игорь поднял руки. – Давай сначала. С куплета.
В душе он сомневался. Он вообще часто сомневался, но никогда – вслух. Потому что если сомневается фронтмен, тогда всё – тогда это не группа, а кружок по интересам.
Он был солнцем этой маленькой вселенной – харизматичным, но не очень умелым. На выступлениях – а их было штук восемь за полгода, в подвальных клубах на полсотни человек, где входной стоил тридцать рублей и включал стакан разбавленного пива, – он отдавался музыке целиком. Зажмуривался, хватал микрофон обеими руками, кричал хриплым голосом, вкладывая в каждый такт всю свою нерастраченную нежность и всю накопившуюся злость. На что злость? На экзамены. На отца. На баранку «Волги». На то, что ему восемнадцать и он уже чувствует себя проигравшим.
Аплодисменты были редкими, но жгуче желанными. Десять-двадцать человек хлопали, кто-то свистел, один раз девчонка в мохнатой шубке крикнула «Красавчик!» – и Игорь светился потом весь вечер.
После концертов они сидели в подсобке или на крыльце, пили «Балтику-тройку» из банок, разбирали каждый проваленный брейк и строили планы покорения «Москвы» – той, настоящей, с концертными залами, афишами и контрактами. «Москва» была для них мифической вершиной, как Эверест – видно, но не дойти.
– Нам бы демо записать нормальное, – говорил Лёха, сминая банку.
– На что? – спрашивал Серый.
– Подкопим.
Молчание. Потом кто-нибудь закуривал, и разговор переключался на другое.
* * *
Между работой и репетициями Игорь заезжал за Ириной.
Останавливал «Волгу» у её подъезда – панельная девятиэтажка на Каширской, – и сигналил. Один короткий, два длинных. Их код с детства.
Она выскакивала через три минуты. Лёгкое платье, сумка через плечо, волосы распущены – светлые, чуть вьющиеся на концах от жары. Садилась на переднее сиденье, хлопала дверцей (она всегда хлопала слишком сильно, и пластик бардачка отзывался дребезжанием), и на мгновение заполняла собой весь салон – запахом цветочных духов, шорохом ткани, улыбкой.
В эти моменты он забывал и о фальшивых нотах, и о скучной работе, и о том, что отец считает его неудачником. Он не думал об этом словами – он просто чувствовал, что мир встаёт на место. Что руль – это нормально, если рядом она.
* * *
Её жизнь была полна другого воздуха – пыльного и торжественного, пахнущего старыми книгами и лаком рам.
Ирина поступила на искусствоведение в РГГУ – не в МГУ, как мечтала, но тоже хорошо. Конкурс – четыре человека на место. На лекциях слушала о гармонии, перспективе, вечных канонах красоты. О Рафаэле и Тициане, о Ренессансе и Барокко, о том, как свет падает на мрамор и как тень создаёт объём. Её тетради были похожи на будущие каталоги выставок: чистые, выверенные, красивые.
Но по вечерам каноны рушились.
Ночные клубы – «Бункер», «Китайский лётчик», «Запасник» – были для неё другим видом искусства. Спонтанным, диким, телесным. Здесь не было золотого сечения и перспективы Альберти. Здесь был стробоскоп, бас, пот, и тела, двигающиеся по законам, которых ни один искусствовед ещё не описал.
Ирина не танцевала отчаянно, как другие – те, кто бросался в толпу, как в реку. Она двигалась легко, осторожно, словно боялась разрушить хрупкую атмосферу вокруг себя. Её светлые волосы были маяком в полумраке, а глаза, широко раскрытые, впитывали всё: мерцание стробоскопов, искажённые гримасы в толпе, силуэт диджея за пультом, одинокую фигуру Игоря у бара – он стоял, облокотившись, с пивом в руке, и смотрел на неё.
Он всегда смотрел на неё.
Их тусовка была пёстрой и тёплой. Человек двадцать – плюс-минус, в зависимости от дня недели и зарплаты. Кто-то учился, как Ирина. Кто-то уже работал – продавцом, курьером, помощником бухгалтера. Кто-то, как Игорь, пытался «сделать это в искусстве». Марина – художница, рисовала портреты на Арбате за сто рублей и мечтала о персональной выставке. Костя – поэт, печатался в самиздатовском журнале, который читали двадцать человек. Юля – фотограф, снимала на плёночный «Зенит» и проявляла в ванной.
Они собирались в чьих-то квартирах – чаще у Игоря, в бабушкиной двушке на Домодедовской, – говорили до утра о любви, о будущем, о том, почему Тарковский гений, а Бекмамбетов – нет, курили на балконе, слушали «Radiohead» и «Мумий Тролль», пили дешёвое вино и чувствовали себя бессмертными.
Правило было одно – быть честным. Не врать. Не притворяться. Не изображать из себя того, кем не являешься. Это было негласно, но абсолютно – как закон гравитации.
Иногда, глядя на Игоря, который с жаром доказывал Косте, что «OK Computer» – лучший альбом десятилетия, размахивая сигаретой и роняя пепел на ковёр, Ирина ловила себя на мысли: вот он. Настоящий. Непричёсанный, вспыльчивый, иногда нелепый, иногда невыносимый. Но – настоящий. Без оболочки. Без маски.
Он был полной противоположностью тому стерильному, выверенному миру, который ей показывали на парах по истории искусств. Мир канонов был красив, но холоден. Игорь был хаотичен, но тёпл. И в этом была его прелесть.
Она не произносила этого вслух. Она просто садилась рядом, прижималась плечом к плечу, и слушала, как он спорит – горячо, громко, неправильно, – и ей было хорошо.
* * *
Учёба в MIT была для Виктора тем, чем загрузка новых библиотек является для операционной системы: расширением функционала. Не удовольствием, не испытанием, не приключением – процессом. Курсы по алгоритмам, дискретной математике, архитектуре вычислительных систем, теории распределённых сетей. Он проглатывал их не потому, что было интересно, а потому, что каждый был инструментом, который в будущем пригодится.
Профессора его замечали. Не за яркость – он не задавал вопросов, не спорил, не блистал на семинарах. Его замечали за точность. Домашние работы, сданные ровно в срок, без единой ошибки, без единого лишнего слова. Код – чистый, документированный, минималистичный. Одна из профессоров, Дженнифер Уолш с кафедры распределённых систем, однажды написала на полях его работы: «Elegant, but cold.» Виктор прочитал. Не согласился и не возразил. Элегантность была комплиментом. Cold – констатацией факта.
Его курсовой проект по Software Engineering назывался «Life Grid».
Формально – симулятор управления виртуальными домохозяйствами. Милые домики, персонажи с базовыми потребностями: голод, сон, социализация, развлечения. Игрок мог строить отношения между «жильцами», назначать им работу, создавать условия для счастья. На первый взгляд – безобидная игра.
Но у Life Grid была изнанка, и эта изнанка была сутью.
Виктор заложил в движок систему «управляемой деградации». Игрок мог изолировать одного жильца – отрезать его от социальных контактов, лишить развлечений, оставив только базовые потребности: еду и сон. И наблюдать. Показатели «жильца» начинали медленно падать: сначала «настроение», потом «здоровье», потом «воля».
Персонаж переставал убирать дом, начинал подолгу стоять у окна, терял цвет – буквально, палитра его спрайта тускнела. А потом он «исчезал» – тихо, без драматической анимации, просто переставал быть. И его домик освобождался для новой, более перспективной единицы.
Куратор проекта, профессор Абельсон, на защите спросил:
– Виктор, зачем механика изоляции? Это же игра про community building.
– Это игра про resource management, – ответил Виктор. – Не все ресурсы стоят инвестиций.
Абельсон помолчал. Поставил «A». Но в рекомендательном письме написал: «Technically brilliant. Ethically concerning.» Виктор прочитал. Улыбнулся – первый раз за семестр.