Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 10)

И в этот момент, в полумраке, при тусклом свете гирлянды и настольной лампы, завёрнутой в красный шарф (Маринина идея – «для атмосферы»), его пальцы, обхватившие стакан, вдруг поймали луч света. И что-то блеснуло.

– Постой, – Ира приподнялась и взяла его за руку. – Это что у тебя?

На безымянном пальце левой руки тускло поблёскивал массивный перстень-печатка. Неброский, тёмного, почти чёрного металла – не серебро, не золото, что-то тяжёлое, матовое, с крупной, выпуклой литерой «И», выгравированной в готическом стиле.

Игорь попытался отдёрнуть руку, но Ира уже удерживала его ладонь в своих. Её пальцы – тёплые, с облупившимся лаком на ногтях – обхватили его запястье.

– Да так, безделушка, – он отвёл взгляд, внезапно заинтересовавшись узором на ковре. Персидский рисунок. Очень интересный. Завиток, ещё завиток.

– Какая безделушка? Ты никогда не носил колец. – Ирина провела подушечкой пальца по холодному металлу. Буква «И» была выпуклой, с острыми засечками. – «И». Игорь. Красиво. Подарок?

Его уши стали алыми. Не розовыми – алыми, как стоп-сигнал. Он был человеком-открытой книгой: каждая эмоция проступала на его лице мгновенно, без задержки, без фильтра. И сейчас все страницы этой книги кричали о смущении – крупным шрифтом, с восклицательными знаками.

– Ну… в общем, да. – Он попытался сделать беззаботное лицо, но получилась гримаса, как у человека, которому наступили на ногу и который пытается это скрыть. – Первая буква имени, все дела. Просто понравился.

– Кому «понравился»? – не отступала Ира, вылавливая его взгляд. Он увиливал – влево, вправо, на потолок, на гитару – куда угодно, только не в её глаза. Её веселила его внезапная скованность. – Тайная поклонница из офиса? Девушка из «Хроноса»? Признавайся!

Она говорила шутливо, с улыбкой, подёргивая его за руку, – но в голосе проскользнуло что-то ещё. Лёгкая, почти неосознанная ревность. Они были не парой – формально. Они были «лучшими друзьями» – и это определение, удобное и безопасное, устраивало обоих уже два года. Но между ними витало нечто большее. Нечто, не имеющее названия. И любое вторжение извне – любая «тайная поклонница», любое кольцо на чужом пальце – было потенциальной угрозой этому неназванному.

– Да нет же, никого! – Игорь выдернул руку и судорожно начал крутить перстень на пальце, словно пытаясь его спрятать. Или снять. Или провалиться сквозь пол. – Я… сам купил. Для образа. Ну, знаешь – рок-н-ролл, все дела. Солидно же, правда?

Это была откровенная ложь, и они оба это понимали. Он не умел лгать. Ложь заливала его лицо краской, заставляла смотреть в пол и говорить голосом на полтона выше обычного. Игорь – человек, который жил по правилу «быть честным», – врал прямо сейчас, открыто, неуклюже, как ребёнок, пойманный с вареньем.

Ира смотрела на него. Улыбка оставалась на губах, но из глаз ушла. Там появилось что-то другое – не обида, не злость, а лёгкое недоумение. Какая-то мелкая, но упрямая заноза засела в её восприятии этого простого и ясного парня. Почему он так нервничает из-за кольца? Что он скрывает? Вопрос не был конкретным – она не додумывала, не строила версий. Просто впервые почувствовала: в Игоре есть комната, в которую её не пускают.

– Ладно, храни свою тайну, – наконец смилостивилась она, откидываясь на ковёр и глядя в потолок. Лепнина. Трещина от люстры к окну. – Выглядит… стильно.

– Стильно? – переспросил Игорь с таким облегчением в голосе, словно ему только что вынесли оправдательный приговор. – Ну вот! Я же говорю!

Он улыбнулся – широко, благодарно, – и потянулся за гитарой, чтобы сыграть что-нибудь ещё. Что-нибудь громкое. Что-нибудь, что заполнит паузу. Но напряжение из плеч не ушло. И позже, когда все наконец задремали – Юля на диване, Марина на полу, Костя в кресле с раскрытой книгой на груди, Философ в коридоре, – Игорь остался сидеть у окна. Один. Луна лежала на паркете белым прямоугольником. Он смотрел на перстень.

Крутил его на пальце. Медленно. Туда-обратно.

Литера «И» жгла кожу. Это была не его буква. Вернее – не только его. Это была буква его тихой, постыдной – так ему казалось – слабости, не вязавшейся с образом бунтаря-рокера, с кожаной курткой, с хриплым вокалом, с парнем, который не носит шапку, потому что «шапки – для цивилов». Его маленький секрет, в котором он боялся признаться даже самому себе. Не то чтобы не мог сформулировать – мог. Но формулировка делала бы это реальным. А реальное – страшнее.

Ира спала в трёх метрах от него. Дышала ровно. Светлые волосы разметались по ковру. Игорь смотрел на неё. Потом – на перстень. Потом – снова на неё.

В ту ночь он впервые почувствовал, как трещит его собственный, такой простой и понятный мир. И трещина была в форме простой буквы «И». Он ведь не для себя его заказал. Не для «образа». Не для рок-н-ролла. Он заказал его, потому что хотел, чтобы она спросила. Именно так – чтобы заметила, взяла его руку, провела пальцем по гравировке и спросила: «Что это значит?» И тогда – в этот единственный, невозможный момент – он бы сказал. Тихо. Глядя в пол. «И – Ирина.».

Она спросила. А он сказал: «Для образа».

Запихнул единственный честный поступок в жизни обратно в карман, как мятый билет. И улыбнулся. Широко, благодарно. Как трус.

* * *

Весна 2002 года. Бостон.

Частный покерный клуб на Ганновер-стрит – тот самый, где полгода назад он забрал банк с двойкой и семёркой. С тех пор многое изменилось. Виктора знали. Его не любили, но приглашали – потому что он поднимал ставки, а ставки поднимали адреналин, а адреналин – единственная причина, по которой взрослые мужчины с деньгами садятся друг напротив друга в задней комнате итальянского ресторана каждую пятницу.

Глубокий вечер. Сигарный дым слоился под низким потолком. Пахло дорогим парфюмом, свечным воском и тем особым напряжением, которое возникает, когда за столом сидят люди, готовые потерять месячную зарплату за один вечер.

Шестеро игроков. Зелёное сукно. Фишки – керамические, тяжёлые, не казённый пластик. Дилер – Фрэнк, толстый мужик с татуировкой на запястье, молчаливый и точный, как часовой механизм.

Виктор сидел на четвёртой позиции. Неподвижный. Поза расслабленная, но собранная – как у хищника, которому не нужно суетиться перед прыжком. Он не двигал фишки, не перекладывал карты, не пил. Стакан воды стоял слева, нетронутый. Перед ним – самая высокая стопка за столом.

Он не выигрывал крупных банков. Не блефовал с риском. Он методично, по капле, выжимал из каждого оппонента его ресурсы – как эффективная программа, оптимизированная для максимального извлечения при минимальных затратах. Маленькие победы, одна за другой, незаметные, как капли, подтачивающие камень.

Его главный оппонент в эту ночь – Лука Моретти. Бруклинец итальянского происхождения, двадцать восемь лет, широкоплечий, с чёрными волосами, зачёсанными назад, с шикарными часами Breitling на запястье и взрывным темпераментом, который он считал частью своего обаяния. Лука владел автомастерской в Норт-Энде – или, по крайней мере, числился владельцем. Деньги у него водились, но откуда – никто не спрашивал.

Лука уже проиграл в этот вечер около трёх тысяч. Его стопка фишек съёжилась до жалкой горки. Он злился. Он видел в Викторе то, что видели все: холодного, высокомерного выскочку, мальчишку из MIT, который играет не как мужик, а как машина. И это бесило.

На столе лежали общие карты: король бубён, десятка пик, валет треф, четвёрка червей. У Виктора в руке – пара тузов. Сильная, но не выверенная комбинация. Он видел по ставкам Луки, по тому, как тот облизнул нижнюю губу на флопе (телл номер три в блокноте: «Моретти Л. – увлажнение губ при наличии незавершённой комбинации»), что у Луки, скорее всего, стрит-дро или флеш-дро. Нужна одна карта, чтобы закрыть. Ривер ещё впереди.

Статистика говорила: шансы в пользу Виктора, примерно семьдесят к тридцати.

Но Виктору было мало статистики. Сегодня он хотел другого.

– Ставлю пятьсот, – сказал Виктор. Голос ровный, как стрелка осциллографа.

Лука посмотрел на свои фишки. Посчитал. У него оставалось чуть больше семисот.

– Твои все, профессор, – проворчал он, бросив взгляд на свою скромную стопку. «Профессор» – так он называл Виктора с первого вечера. Не ласково.

Виктор не посмотрел на фишки. Его взгляд – плоский, тяжёлый, как свинцовая пластина – был прикован к Луке.

– Фишки – это скучно, – произнёс он. – Давай сыграем на что-то стоящее.

– О чём ты? – Лука фыркнул, откинувшись на стуле. – У тебя есть яхта?

– У тебя есть сестра.

Пауза. Короткая. Как перед ударом грома.

– Мария, если я не ошибаюсь. Студентка Бостонского колледжа. Второй курс. Специализация – романские языки.

В воздухе повисла тишина. Не просто тишина – гробовая, ватная, как в комнате без окон. Все за столом замерли. Фрэнк перестал тасовать. Пожилой бизнесмен опустил сигару. Мистер Чен, сидевший слева, чуть наклонил голову – единственный признак того, что он вообще заметил.

Это было нарушение всех правил. Неписаных, но абсолютных. В покере можно блефовать, обманывать, унижать. Но семья – за чертой. Всегда.

Лука медленно поднялся. Стул отъехал назад с противным скрежетом по плитке. Его лицо побагровело – от шеи вверх, как ртуть в градуснике.

– Что ты сказал, ублюдок?