Алексей Хромов – Вещи, которые остаются (страница 7)

Это было прямое попадание. Слово «лавочник» было для Ричарда самым страшным оскорблением. Оно било по самому больному месту – по его страху оказаться недостойным наследником, вульгарным торгашом, а не визионером, каким был его отец.

– А ты застрял в прошлом! – огрызнулся Ричард. – Твой мир, твоя «мечта» – это мыльный пузырь, и он вот-вот лопнет! Ты не видишь, что происходит вокруг? Ты слишком стар, чтобы видеть!

Тишина, которая наступила после слова «стар», была такой же оглушительной, как скрежет металла об металл. Оно повисло в воздухе, ядовитое и необратимое. Лицо Франклина побагровело.

– Вон, – прошипел он. – Вон из моего кабинета. И из моего дома.

– Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь! – Ричард сделал шаг к отцу, его кулаки сжались. – Это и моя компания тоже! Я не позволю тебе утопить ее из-за твоего старческого упрямства!

Что произошло дальше, случилось в долю секунды. Смазанно, нечетко, как в плохом сне.

Франклин, дрожа от гнева, оттолкнул его. Или, может быть, он просто поднял руку, чтобы остановить сына. А Ричард, в свою очередь, инстинктивно отмахнулся, убирая его руку. Или, может, он намеренно толкнул отца в грудь. Это было движение, рожденное из гнева, фрустрации, из многолетней борьбы за власть и признание. Движение, лишенное ясного намерения, но полное разрушительной силы.

Толчок не был сильным. Но Франклин был стар и не ожидал его. Он пошатнулся. Сделал шаг назад, чтобы удержать равновесие, но его нога наткнулась на основание винтовой лестницы. Он потерял опору. Его глаза на мгновение расширились от удивления, а не от страха. Он взмахнул руками, пытаясь за что-то ухватиться, но в воздухе была лишь пустота.

А потом он начал падать.

Это было некрасивое, нелепое падение. Не как в кино. Его тело неуклюже ударилось о первую ступеньку, затем о вторую. Глухой, влажный звук удара головы о чугун. А потом он просто съехал вниз по оставшимся ступеням и замер на ковре в странной, вывернутой позе, лицом вниз. Одна его рука была неестественно вытянута в сторону, словно он все еще пытался за что-то зацепиться.

Ричард застыл. Сначала он ничего не почувствовал. Просто смотрел на неподвижное тело на полу, не в силах соотнести его с тем могущественным человеком, с которым он только что спорил. Ярость мгновенно испарилась, оставив после себя ледяную пустоту.

«Папа?» – хотел сказать он, но звук застрял в горле.

Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Он видел темное пятно, расплывающееся на ковре под головой отца. Кровь. Паника ударила в него, как разряд тока. Холодная, липкая, парализующая. Он не думал о том, жив ли отец. Он не думал о том, чтобы позвать на помощь. Его мозг, мозг хищника, кричал только одно: «Беги. Скройся. Никто не должен знать».

Он огляделся по сторонам, будто ища свидетелей в пустой комнате. Его взгляд был безумным. Он развернулся и бросился вон из кабинета. Он бежал по коридору, не разбирая дороги, его сердце колотилось где-то в горле. Он промчался мимо гостиной, мимо парадной двери и выскочил на улицу, в ревущую снежную бурю.

Ветер и снег ударили ему в лицо, но он не почувствовал холода. Он бежал, спасая свою шкуру. От чего? От последствий. От правды. От неподвижного тела, лежащего на персидском ковре в тишине кабинета, который внезапно стал слишком большим и слишком тихим.

Глава 13

Леонора не слышала ссоры. Стены этого дома были толстыми, они были построены, чтобы поглощать звуки, скрывать тайны. Она сидела в гостиной, на шелковом диване, и листала журнал об интерьерах. Глянцевые страницы были холодными, картинки – безупречными. Они успокаивали ее. Это был мир, который она понимала, мир упорядоченных вещей. Она ждала. Ждала, когда буря в кабинете утихнет и отец выйдет оттуда, чтобы она могла пожелать ему спокойной ночи и, может быть, получить в ответ усталый кивок – скудную награду, за которую она была готова сражаться.

Она услышала только топот ног Ричарда, пробежавшего по коридору. Затем хлопнула входная дверь. Этот звук был слишком резким, он нарушил выверенную акустику дома. Леонора нахмурилась. Она прислушалась, но из кабинета не доносилось ни звука. Эта тишина была хуже, чем крик. Она была неправильной, неживой.

Медленно, как будто боясь спугнуть что-то, она встала. Ее шелковое платье тихо зашуршало. Она пошла по коридору, ее туфли на каблуках беззвучно тонули в толстом ворсе ковра. Дверь в кабинет была приоткрыта, из щели падал на пол прямоугольник света.

– Папа? – тихо позвала она.

Ответа не было.

Она толкнула дверь. И на мгновение ее мозг отказался понимать то, что увидели глаза. Картина не складывалась. Отец лежал на полу у подножия лестницы. Лежал не так, как лежат люди, когда отдыхают или спят. Его тело было изогнуто под неестественным углом, как у сломанной куклы. Вокруг его головы на ковре растекалось темное, почти черное в приглушенном свете пятно.

Первое, что она почувствовала, не было горем. Не было ужасом. Это был ледяной, парализующий страх, но совершенно иного рода. Это был страх крушения миропорядка. Страх хаоса. В ее идеально устроенном мире отец не мог вот так лежать на полу. Это было неправильно. Это было не по правилам. Это нарушало все.

Ее первая мысль была не «Он умирает». Ее первая мысль была: «Что теперь будет?»

Этот вопрос пронесся в ее голове, сметая все остальные. Что будет с домом? С деньгами? С ее статусом? С ее жизнью, которая была так прочно привязана к его? Что будет с ней, Леонорой, если ее солнце погаснет? Кто она без него? Паника была эгоистичной, первобытной. Это был страх не за него, а за себя.

Она подбежала к нему, опустилась на колени. Ее дорогое платье смялось на грязном от уличной обуви ковре.

– Папа? Папа!

Она коснулась его плеча. Оно было теплым, но обмякшим. Она осторожно перевернула его. Его глаза были полуоткрыты, взгляд был мутным и пустым, он смотрел сквозь нее, в никуда. Из уголка его рта текла тонкая струйка крови, смешиваясь с той, что уже пропитала ковер. Он дышал. Но это было не дыхание. Это были редкие, хриплые, булькающие звуки.

«Сердце», – пронеслось у нее в голове. Он всегда жаловался на сердце. У него был сердечный приступ. Он упал. Да, именно так. Эта версия была понятной, приемлемой. Она укладывалась в рамки. Несчастный случай. Трагедия. Это можно было объяснить.

Она вскочила. Что делать? Позвонить доктору? В больницу? Нет, сначала… сначала нужно было что-то сделать самой. Показать, что она пыталась. Показать, что она была хорошей, заботливой дочерью.

Она бросилась к массивной аптечке из палисандра, которая стояла на полке. Открыла ее. Внутри были ряды пузырьков с таблетками. Ее руки дрожали. Она ничего в них не понимала. Нитроглицерин? Валидол? Что-то от давления? Она видела, как он иногда клал под язык маленькую таблетку. Какую? Эту? Или эту?

Она схватила первый попавшийся пузырек. Таблетки были маленькие, белые. Не те, но какая разница? Нужно было действовать. Нужно было спасать. Нужно было исполнять свой долг.

Она вернулась к отцу. Одной рукой приподняла его тяжелую голову, другой попыталась засунуть ему в рот две таблетки. Они были сухими, они прилипли к его языку. Она видела его пустой, отсутствующий взгляд. Она пыталась заставить его сглотнуть, но его тело не слушалось.

Она не спасала его. Она исполняла ритуал. Ритуал «заботливой дочери», который был так же важен, как и ритуал «идеальной хозяйки». Она была актрисой на сцене катастрофы, отчаянно пытающейся доиграть свою роль до конца, даже когда декорации уже рушились вокруг нее.

И только когда хрипы прекратились и в кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь воем ветра за окном, до нее начало доходить. Не понимание, а лишь смутное, ледяное предчувствие. Солнце погасло. И она осталась одна. В полной, беспросветной темноте.

Глава 14

Стивен не убежал, как Ричард. Он не бросился на помощь, как Леонора. Он просто замер. Он стоял в полутемном коридоре, в тени высокой китайской вазы, и смотрел. Бесстрастно, как зритель в кинотеатре.

Он слышал все. Глухие удары ссоры в кабинете, прерванные резким, влажным звуком падения. Потом – панический топот Ричарда и хлопок входной двери. Потом – тишина, которая длилась ровно столько, чтобы успеть закурить сигарету. И наконец – тихие шаги Леоноры, ее сдавленный вскрик, ее суетливые, беспомощные движения.

Он видел все. Видел, как его жена, такая всегда собранная и идеальная, ползает на коленях по полу. Видел ее неуклюжие попытки реанимации, этот отчаянный, жалкий перформанс с таблетками. Он видел кровь на ковре. Видел пустой взгляд старика.

Он должен был что-то сделать. Позвонить врачу. Подбежать. Оттащить Леонору. Сделать хоть что-нибудь. Так поступил бы любой нормальный человек.

Но Стивен не был нормальным человеком. Он был наблюдателем.

И в этот момент его отстраненность, его интеллектуальная броня, которую он так долго и любовно выстраивал, сыграла с ним злую шутку. Она парализовала его. Его мозг, привыкший анализировать, а не действовать, мгновенно превратил трагедию в социологический казус. Он смотрел на жену, пытающуюся впихнуть не те таблетки умирающему отцу, и думал: «Поразительно. Даже в момент предельного стресса она не может выйти из своей роли. Она не спасает человека, она исполняет функцию "хорошей дочери"».