Алексей Хромов – Вещи, которые остаются (страница 5)
Но тревога не уходила.
Она сидела прямо, ее спина не касалась спинки стула. Эта поза была частью фасада. Она улыбалась, но мышцы ее щек свело от напряжения. Внутри нее, в области солнечного сплетения, медленно вращался тугой, холодный узел страха. Она смотрела на отца.
Его лицо было непроницаемым. Он разрезал мясо, и Леонора вздрогнула от звука, с которым нож коснулся тарелки. Слишком резко. Это знак? Знак неодобрения? Она тут же перевела взгляд на свою тарелку. Может, ростбиф и вправду жестковат? Утром, когда она пробовала его, он казался ей нежным, тающим во рту. Но теперь, под взглядом отца, она уже не была уверена. Все ее чувства, все ее суждения были вторичными, зависимыми от его реакции. Она существовала только в отражении его глаз.
«Немного жестковато».
Всего два слова. Но они были не о мясе. Они были о ней. Леонора – немного жестковата. Леонора – недостаточно хороша. Леонора – разочарование. Она почувствовала, как волна жара поднимается к лицу. Она отпила воды. Хрустальный бокал был холодным, и этот холод на мгновение привел ее в чувство.
Она посмотрела на остальных. На Ричарда, который всегда умел его разозлить своей показной бравадой. На Стивена, ее мужа, который прятался за своим цинизмом, как черепаха в панцире. Его ироничные комментарии ранили ее, потому что он целился не в отца, а в ее мир. Он обесценивал то единственное, что она умела делать хорошо: создавать идеальную картинку. Он словно говорил: «Все это не имеет значения». Но для нее это имело значение. Это было всем.
А Бренда… Леонора ненавидела Бренду. Она ненавидела ее спокойствие, ее отстраненную красоту, ее умение просто быть. Бренда не старалась. Она не суетилась. Она сидела за столом так, будто имела на это полное право. Она не искала одобрения в глазах Франклина. Казалось, ей было все равно. И именно это сводило Леонору с ума. Как можно жить, если тебе все равно, что о тебе думают? Как можно дышать, если ты не чувствуешь одобрения? Для Леоноры это было равносильно небытию.
Ее мир был построен на шатком фундаменте чужого мнения. И фундаментом этого фундамента был ее отец. Он был ее солнцем, ее богом. Суровым, требовательным, скупящимся на тепло, но единственным. Она всю жизнь танцевала для него свой танец послушной, любящей дочери. Она вышла замуж за того, кого он одобрил. Она жила в доме, который он ей купил. Она устраивала эти ужины, эти ритуалы, эти перформансы, чтобы заслужить хотя бы крошку его любви, которая всегда казалась ей наградой за правильно выполненное задание.
«Я так стараюсь», – беззвучно кричал ее внутренний голос. «Почему ты не видишь, как я стараюсь?»
Но отец не видел. Или не хотел видеть. Он смотрел сквозь нее, на свои бизнес-планы, на свои амбиции, на свое отражение в глазах других людей. А она оставалась здесь, за этим идеально сервированным столом, в этом идеально убранном доме, который был ее тюрьмой и ее единственным убежищем. Она была самой красивой, самой дорогой вещью в его коллекции. И, как и любая вещь, она отчаянно боялась, что однажды ее сочтут несовершенной и уберут на полку, в пыль и темноту.
Она сжала под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была настоящей, реальной. Она вернула ее в реальность. Нужно держать лицо. Нужно улыбаться. Шоу должно продолжаться. Ведь если шоу закончится, что от нее останется?
Глава 9
Ричард не пробовал ростбиф. Для него еда была лишь топливом, досадной необходимостью, отвлекающей от главного – игры. Он механически подносил вилку ко рту, его челюсти двигались, но мысли были далеко отсюда. Они были в конференц-зале в центре города, в клубах сигарного дыма, в мире цифр и графиков, где все было просто, ясно и жестоко. Мир делился на хищников и добычу. Он был хищником. Он всегда должен был быть хищником.
За этим столом он тоже охотился.
Он смотрел на отца, сидящего во главе стола, и видел не родителя. Он видел препятствие. Седого льва, старого, потерявшего хватку, но все еще занимающего прайд. Лев рычал, демонстрировал клыки, но его лапы уже не держали так крепко. Ричард чувствовал это. Он чуял запах слабости, как акула чует кровь в воде.
«Мы не покупаем проблемы. Мы создаем желания».
Старая пластинка. Одна и та же песня уже двадцать лет. Отец застрял в шестидесятых. Он все еще верил в магию бренда, в то, что можно продать людям кусок красиво окрашенного пластика за бешеные деньги, просто назвав его произведением искусства. Когда-то это работало. Но мир менялся. Надвигался топливный кризис. Люди начали затягивать пояса. Они все еще хотели статуса, да, но они хотели его подешевле.
«Консолидейтед Текстиль». В уме Ричарда всплыла таблица. Их активы: три фабрики, налаженная логистика, контракты с крупными универмагами. Их пассивы: долги, устаревшее оборудование, неэффективный менеджмент. Отец видел только пассивы. Ричард видел возможность.
План был прост, как удар кастетом. Войти, пока они на коленях. Выкупить контрольный пакет за гроши. Уволить половину менеджеров. Взять кредит под залог их же активов. Модернизировать одну фабрику, две – продать, чтобы погасить кредит. Перепрофилировать их с дорогих тканей на качественные, но доступные товары для дома. Запустить под новым, более демократичным брендом. Потоки наличности. Рычаг. Доминирование. Это была не просто сделка. Это был блицкриг.
А отец этого не понимал. Он был художником, творцом иллюзий. Ричард был солдатом, воином реального мира. Он смотрел на руки отца, державшие нож и вилку. Пальцы, чуть искривленные артритом. Замедленные, старческие движения. Этот человек больше не мог вести компанию. Он был тормозом. Якорем, который тащил их семейный корабль на дно, в то время как другие, более быстрые и безжалостные, уходили вперед.
Нужно было его убрать.
Не физически, конечно. Это было бы грубо и неэффективно. Его нужно было убрать с доски. Лишить власти. Запереть в его роли «почетного председателя», вручить ему золотые часы и отправить на покой, чтобы он мог до конца своих дней переставлять свои бесполезные статуэтки.
Мысли Ричарда работали быстро и холодно. Сначала – совет директоров. Мюррей и Филлипс были его людьми, они пойдут за ним. Старик Джонсон колебался, но он был трусом; его можно было купить или запугать. Оставался отец и его верный пес, Ковальски. Два на три. Шансы были. Нужно было подготовить презентацию. Цифры, графики, прогнозы. Показать им кровь в воде. Показать им, что старый лев ведет прайд к голодной смерти.
Он снова посмотрел на семью. Леонора, как всегда, на грани нервного срыва, ищет крошки похвалы, как голодная собака. Жалкое зрелище. Она была продуктом отцовской системы ценностей – идеальной вещью для идеального дома. Бесполезной в реальной борьбе. Ее муж, этот циничный интеллектуал Стивен, презирал их всех, но слишком любил их деньги, чтобы рыпаться. Он был безопасен. А вот Бренда…
Ричард бросил короткий взгляд на мачеху. Она была джокером в колоде. Холодная, расчетливая, непроницаемая. Он не знал, чего она хочет. Власти? Денег? Простого выживания? Она была опасна своей непредсказуемостью. Если она встанет на сторону отца, расклад может измениться. Нужно было понять ее мотивацию. У каждого есть цена. Нужно было просто найти ее ценник.
Давление в комнате нарастало, но Ричард чувствовал себя в своей стихии. Этот ужин был просто очередной переговорной комнатой. Он вел свою игру, просчитывал ходы, искал слабые места. И главным слабым местом был старик во главе стола.
Он сделал большой глоток вина. Напиток был дорогим и терпким. Он был вкусом победы, которую Ричард уже ощущал на языке. Скоро. Очень скоро все изменится. Ему просто нужно было выбрать правильный момент для удара. И, судя по тому, как дрожала рука отца, когда он тянулся к бокалу, этот момент был совсем близко.
Глава 10
Стивен медленно вращал вилку на тарелке, рисуя невидимые узоры в соусе. Для него этот ужин был не трапезой. Это была лабораторная работа. Он был антропологом, случайно попавшим в затерянное племя, застывшее на странной стадии развития. Племя Вандермиров. У них были свои ритуалы, свои тотемы, свой вождь и своя сложная, почти неразрешимая система табу.
Вот вождь,
Вот жрица культа, его жена, Леонора. Ее божество – идеальный порядок, ее молитвы – безупречно накрытый стол, ее жертвы – ее собственные нервные клетки. Она занимается тем, что социологи называют «символическим трудом». Ее деятельность не производит ничего материального, но она поддерживает миф о благополучии и элитарности клана. Она полирует тотемы, умащивает идолов и следит за тем, чтобы все ритуалы исполнялись в точности. Ее невроз, ее отчаянная потребность в одобрении – это цемент, скрепляющий фасад их семейного храма. Стивен иногда задавался вопросом, что произойдет, если однажды она просто перестанет стараться. Скорее всего, вся конструкция рухнет.