Алексей Хромов – Грамматика Страха (страница 5)
Он заставил себя сосредоточиться на тексте, на структуре предложений, на точности формулировок. Восстановил описание НМ и КМ, снова вставил таблицы с их локализацией. Но неприятный осадок остался. Легкий озноб, не связанный с температурой в кабинете. Ощущение, что невидимый наблюдатель все еще здесь, где-то в тенях за спиной или по ту сторону экрана, среди мерцающих глифов.
Закончив восстановление файла, он несколько раз нажал на иконку сохранения, словно пытаясь закрепить результат. Потом скопировал файл на флешку и спрятал ее в ящик стола. На всякий случай.
«Просто старый компьютер», – повторил он себе, уже менее уверенно. Но где-то глубоко внутри зародилось и начало медленно расти новое чувство – не только азарт исследователя, но и смутная, неоформленная тревога. Словно он ступил на незнакомую тропу, и первый же камень под ногой оказался неустойчивым. И он не мог отделаться от мысли, что это было не случайно.
Глава 2: Первые Совпадения
1.
Утро застало Величко там же, где и покинуло – в его кресле, перед все так же светящимся монитором. Короткий, беспокойный сон, похожий на липкую паутину, не принес отдыха, оставив лишь привкус вчерашнего остывшего кофе и тупую головную боль. Но инцидент с поврежденным файлом, вместо того чтобы обескуражить или заставить отступить, подействовал на него странным, почти извращенным образом. Он разозлил его. Разозлил не столько на старый компьютер или мифический скачок напряжения, сколько на саму идею помехи, на само предположение, что что-то – будь то случайность или нет – может встать между ним и этими глифами.
Эта злость переплавилась в холодную, упрямую энергию. Как только компьютер снова заработал стабильно, Величко с мрачной решимостью восстановил потерянные наработки, сверяясь с записями в блокноте. Он сделал это быстро, почти механически, отбрасывая остатки сомнений и тревог. И затем, словно атлет после вынужденного перерыва, он с удвоенным, почти яростным упорством снова погрузился в мир Протоглифов.
С этого момента его существование сжалось, схлопнулось до размеров экрана монитора и стопки распечаток. Дни и ночи потеряли свои четкие границы, сливаясь в один непрерывный поток анализа, гипотез, тупиков и редких, крошечных озарений. Кабинет превратился в берлогу, заваленную бумагами и пустыми чашками еще больше прежнего. Звонки на стационарный телефон он игнорировал, на сообщения по электронной почте отвечал односложно или не отвечал вовсе. Коллеги, пытавшиеся заглянуть к нему, натыкались либо на запертую дверь, либо на его отсутствующий, невидящий взгляд, обращенный не к ним, а куда-то вглубь веков, к тем, кто оставил эти невозможные знаки.
Он почти перестал есть, забывал спать, двигаясь лишь на автомате между столом, кофейником и, изредка, туалетом. Внешний мир отступил, стал размытым фоном, шумом за толстым стеклом его одержимости. Существовали только глифы. Он вглядывался в них часами, пытаясь уловить ритм, логику, скрытую за хаотичным фасадом. Он распечатывал их, вешал на стены, раскладывал на полу, менял местами, словно играя в какой-то безумный пасьянс, надеясь, что физическое перемещение поможет выявить неочевидные связи.
Маркеры начала и конца блока были лишь первым шагом, тонкой ниточкой, за которую он теперь тянул изо всех сил. Но за ней открывалась лишь еще большая глубина непонимания. Язык не поддавался. Он дразнил, показывая фрагменты структуры, но тут же ускользал, рассыпался, стоило Величко подумать, что он ухватил закономерность.
Но он не сдавался. Упрямство, всегда бывшее его основной чертой, теперь разрослось до фанатизма. Технический сбой стал не предупреждением, а вызовом. И он принял его. Его мир сузился до этой битвы – он против молчания глифов. И он был намерен победить. Или, по крайней мере, понять правила этой странной, молчаливой войны. Он еще не знал, что противник уже начал расставлять фигуры на другой доске – доске его собственной жизни.
2.
Дни сливались в недели. Величко бился над глифами с упорством одержимого. Начальные и конечные маркеры, которые он с таким трудом выявил, оказались верхушкой айсберга, но сам айсберг оставался невидимым под темной водой хаоса. Чем больше он анализировал структуры внутри этих помеченных блоков, тем больше убеждался: это не язык в привычном понимании этого слова.
Никакие известные лингвистические модели не подходили. Грамматика, если она и была, подчинялась совершенно чуждым законам. Не было очевидных корней, суффиксов, флексий. Попытки сопоставить глифы с какими-либо известными семантическими полями (действия, объекты, качества) проваливались. Текст оставался непроницаемой стеной.
И тогда, в один из редких моментов, когда его мозг, перегруженный деталями, вдруг переключился на более высокий уровень абстракции, Величко осенила новая, дерзкая мысль. А что, если он ищет не то? Что, если эти глифы – не знаки, обозначающие слова или даже звуки? Что, если они кодируют нечто гораздо более фундаментальное?
Он снова и снова рассматривал повторяющиеся элементы, теперь уже не только маркеры, но и другие короткие, устойчивые связки, которые начали вырисовываться из хаоса. Они были до странности элементарны по своей графической структуре, но комбинировались в непредсказуемые, сложные цепочки. Это было похоже не на письмо, а на… схему? Формулу? Но формулу чего?
Возможно, подумал он, эти знаки отражают не внешнюю реальность, а внутреннюю. Не мир вокруг, а мир внутри. Базовые операции сознания? Самые элементарные кирпичики, из которых строится мысль, – те самые "атомы мысли", о которых лишь туманно рассуждали философы и некоторые лингвисты? Структуры, универсальные не просто для человеческого языка, а для любого разума, способного воспринимать и обрабатывать информацию?
Концепция начала обретать форму в его сознании, пугающая и манящая одновременно. Не просто еще один мертвый язык, пусть даже самый древний. А сам праязык. Не Протоязык Человечества в привычном смысле поиска общего предка всех земных языков – нет, нечто гораздо более глубокое. Праязык самого
Это объясняло бы и уникальность, и кажущуюся хаотичность системы для стандартных методов анализа, ориентированных на семантику и фонологию обычных языков. Это был бы язык не
Эта гипотеза была настолько масштабной, настолько выходящей за рамки всего, с чем он имел дело, что поначалу показалась ему бредом переутомленного разума. Но чем больше он размышлял, тем лучше она ложилась на те немногие факты, которые ему удалось нащупать в структуре глифов. И тем сильнее становилось странное, почти мистическое чувство, что он стоит на пороге чего-то невероятно важного. Открытия, которое могло бы перевернуть не только лингвистику, но и все представления о человеке и его месте во Вселенной.
Идея «Праязыка Сознания» завладела им полностью, отодвинув на задний план даже недавний сбой компьютера. Теперь это была не просто дешифровка – это был поиск первооснов бытия. Он чувствовал себя не просто лингвистом, а кем-то вроде физика-теоретика, пытающегося вывести уравнение всего сущего, только его вселенная была не пространством-временем, а глубинами разума.
3.
В тот самый момент, когда гипотеза о "Праязыке Сознания" разворачивалась в его голове во всей своей пугающей грандиозности, снова зазвонил телефон. Все тот же дребезжащий, ненавистный звук, ворвавшийся в плотную тишину кабинета, как булыжник в тихий пруд. Величко вздрогнул, мысль оборвалась, словно спугнутая птица. Он поморщился, с раздражением посмотрел на аппарат. Кто еще? Сычев? Маловероятно. Начальство? Тоже вряд ли в такое время.
Он нехотя снял трубку.
– Величко.
– Артемчик? Здравствуй, дорогой! Это тетя Валя из Воронежа! Ты меня помнишь? Мамина троюродная сестра! Галочка? Помнишь Галочку?
Голос был незнакомый, но оглушительно бодрый, напористый, фамильярный до слащавости. Величко напряг память. Тетя Валя… Воронеж… Галочка… Он смутно припомнил какую-то шумную женщину на чьей-то свадьбе или похоронах много-много лет назад, еще в детстве. Видел ее раза два в жизни, не больше.
– Э-э… здравствуйте, – промямлил он, совершенно не понимая, к чему этот звонок.
– Вот! Узнал! – обрадовалась тетя Валя так, словно он совершил подвиг. – А я твоему отцу звонила, телефончик твой взяла! Слушай, Артемчик, у нас такая новость! Мы тут с дядей Колей твоим (ты его, наверное, не помнишь, ну ничего, познакомитесь!) решили в столицу нашу съездить, город посмотреть! Мечтали давно! И вот – билеты взяли!
Ледяное предчувствие начало зарождаться где-то в глубине желудка Величко.
– Представляешь? Будем у вас уже… – она что-то там пошуршала в трубку, – …послезавтра! Да, точно, послезавтра утром! Приезжаем!
– Э… Поздравляю, – выдавил Величко, лихорадочно соображая, как вежливо завершить разговор и вернуться к своим глифам.
– Так вот, Артемчик, ты же не против будешь, если мы у тебя остановимся? А то гостиницы нынче – ой-ой-ой! Да и к чему нам чужие люди, когда родная кровь есть! Мы ж ненадолго совсем! Ну, может, недельки на две, пока все посмотрим, по музеям походим… Ты же не против, дорогой? Мы люди тихие, мешать не будем!