Алексей Хромов – Грамматика Страха (страница 6)
«Недельки на две». Эта фраза упала в сознание Величко с тяжестью чугунной гири. Две недели. В его двухкомнатной квартире-берлоге. Тетя Валя и неведомый «дядя Коля». Две недели чужого присутствия, разговоров, бытовых мелочей, нарушения его выверенного, почти монашеского распорядка. Две недели хаоса.
– Я… понимаете… у меня тут… не очень удобно, – попытался он возразить, но голос его звучал слабо и неубедительно.
– Ой, да брось ты! – беззаботно отмахнулась тетя Валя. – Не стесняйся! Мы не гордые, на диванчике поместимся! Все, Артемчик, не буду тебя отвлекать! Жди нас послезавтра! Целуем!
И прежде чем Величко успел придумать хоть какой-то аргумент, хоть какую-то ложь про срочный ремонт или заразную болезнь, в трубке раздались короткие гудки.
Он медленно опустил трубку на рычаг. В кабинете снова воцарилась тишина, но она была уже другой – не плотной и рабочей, а звенящей, наполненной гулким эхом тети Валиного энтузиазма. Он сидел неподвижно, глядя на мерцающий экран с рядами непонятных символов. Праязык Сознания… атомы мысли… универсальные когнитивные структуры…
И тут же – тетя Валя и дядя Коля из Воронежа. На две недели. На диванчике.
Абсурдность ситуации была почти физически ощутимой. Его упорядоченный, замкнутый на исследовании мир дал трещину, и в эту трещину готовился хлынуть поток совершенно чуждой, бытовой, нелепой реальности. Он почувствовал приступ легкой паники. Его кабинет, его квартира были не просто жильем – это было продолжение его рабочего пространства, его ментальной лаборатории. Вторжение посторонних, тем более таких… далеких и, судя по голосу, бесцеремонных родственников, было равносильно саботажу.
Предчувствие хаоса было почти осязаемым. Хаоса, который ворвется в его жизнь не по его воле, забирая время, силы, концентрацию. Так не вовремя. Невероятно не вовремя. Словно кто-то специально подгадал этот визит, чтобы выбить его из колеи именно сейчас, когда он подошел так близко к чему-то важному.
4.
Вернувшись поздно вечером домой, измученный перспективой разбирать архивные завалы и принимать незваных гостей, Величко мечтал лишь об одном – о нескольких часах тишины в своей квартире, где он мог бы хоть немного продвинуться с Протоглифами, пока мир не обрушился на него окончательно. Его соседи сверху, чета пожилых пенсионеров, Петровых, были воплощением тишины. За все годы, что он жил здесь, он слышал от них разве что редкое шарканье тапочек или приглушенный звук телевизора. Его квартира всегда была его крепостью, его акустическим убежищем.
Он заварил крепкий кофе, разложил распечатки глифов на кухонном столе – единственном относительно свободном пространстве – и попытался настроиться на работу. В голове еще крутилась навязчивая гипотеза о «Праязыке Сознания», и ему казалось, он вот-вот ухватит новую тонкую нить закономерности в одной из последовательностей…
В этот самый момент потолок над его головой взорвался оглушительным, визжащим ревом.
ВВВВВВВВЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!
Звук был настолько внезапным и яростным, что Величко подскочил на стуле, едва не расплескав кофе. Перфоратор. Кто-то включил перфоратор прямо над его головой. Звук не просто резал уши – он проникал сквозь кости черепа, вибрировал в зубах, в грудной клетке. Казалось, весь дом дрожит от этой механической ярости.
Он замер, недоверчиво глядя на потолок. Петровы? Затеяли ремонт? Ночью? С перфоратором? Это было настолько же неправдоподобно, как если бы они начали разводить крокодилов в ванной. Но звук не унимался. Он сверлил, буравил, крошил невидимый бетон и остатки его способности к концентрации.
ТРРРРРРР! ТРРРРРРР! ВВВВВВЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!
Работа стала абсолютно невозможной. Мысли разлетались, как стая испуганных ворон. Он не мог сосредоточиться даже на том, чтобы просто прочитать знакомую строчку. Звук был всепоглощающим, заполняя собой все пространство, всю тишину, все мысли.
Он попытался подождать. Может, это ненадолго? Может, они вешают картину? Но нет. Монотонное, изнуряющее бурение продолжалось. С короткими паузами, дающими ложную надежду, и новыми, еще более яростными атаками на его слух и рассудок.
Величко встал и прошелся по комнате, зажимая уши руками. Бесполезно. Вибрация шла через стены, через пол. Он выглянул в окно – в квартире Петровых горел свет. Что они там делают? Разбирают несущую стену посреди ночи?
Самым издевательским было то, что шум начался
Он в отчаянии посмотрел на распечатки с глифами. Молчаливые, загадочные символы казались теперь еще более далекими и недостижимыми на фоне этого оглушительного хаоса. Его убежище было взломано. Акустическая атака. Совершенно бытовая, объяснимая (ну, почти – ночной ремонт?), но такая же эффективная, как и прямой саботаж. Тетя Валя, отчет Лазарева, теперь это… Компоненты абсурда складывались в единую, удручающую картину. Его выталкивали. Его отвлекали. Ему мешали. И помехи становились все более грубыми и навязчивыми.
5.
Следующие дни превратились для Величко в дурной сон наяву, в вязкий кошмар из раздерганных мыслей и невыносимого напряжения. Его мир, еще недавно целиком принадлежавший ему и его глифам, теперь трещал по швам под натиском враждебной реальности.
Он сидел за столом в своем кабинете, пытаясь выжать из себя хоть каплю продуктивности для пафлагонского отчета. Над головой с упорством дятла-мутанта продолжал свою работу перфоратор Петровых. Он не буравил теперь постоянно, но включался внезапно, с оглушительным ревом, именно в те моменты, когда Величко казалось, что он поймал нить мысли – неважно, касалась ли она древних диалектов или еще более древних Протоглифов. Каждый удар отдавался в висках, рвал хрупкую ткань концентрации.
Взгляд его то и дело соскальзывал с унылого текста отчета на стопку распечаток с глифами, манящую, как запретный плод. Там, в этих странных знаках, таился настоящий смысл, настоящая работа. Он видел их внутренним взором, чувствовал их загадочную логику где-то на грани понимания. Но стоило ему протянуть к ним ментальное щупальце, как сознание немедленно атаковали другие мысли.
«Тетя Валя… Послезавтра утром… Куда их селить? Диван… Господи, диван завален книгами… Надо разбирать…»
Потом взгляд цеплялся за календарь на стене. «Пятница… Отчет… Шаблон 12-АР… Найти папку… Архив… Идиот Лазарев…»
А сверху снова: ВВВВВВЗЗЗЗЗЗ! ТРРРРР!
Он стискивал зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное раздражение. Его разрывали на части. Каждая из этих проблем – родственники, отчет, шум – была по-своему банальной, бытовой. Любой другой человек, наверное, просто пожал бы плечами и как-то разрулил ситуацию. Но для Величко, чья жизнь и работа требовали почти абсолютной изоляции и концентрации, это была катастрофа. Это была комбинация помех, которая работала с дьявольской точностью, рассеивая его внимание, высасывая энергию, отравляя саму атмосферу его убежища.
Он не мог сосредоточиться ни на чем. Мысли метались, как пойманные в банку мухи, натыкаясь на невидимые стены раздражения и усталости. Работа над глифами стояла на месте. Работа над отчетом продвигалась черепашьими темпами, через силу, сквозь пелену внутреннего сопротивления. А надвигающийся приезд родственников ощущался как стихийное бедствие, которого невозможно избежать.
Величко чувствовал себя загнанным в угол. Ощущение контроля над своей жизнью, над своим временем, над своим разумом – то, что было для него основой основ, – ускользало. Словно невидимые нити тянули его в разные стороны, не давая сделать ни шагу в том направлении, которое он выбрал сам. Раздражение перерастало в тихую ярость, направленную не на конкретных людей или обстоятельства, а на саму эту абсурдную, враждебную комбинацию помех, возникшую так некстати. Так подозрительно некстати.
6.
Величко сидел поздно вечером за кухонным столом, тупо глядя на распечатки пафлагонских заимствований. Шум сверху на время стих – видимо, Петровы взяли перерыв или ушли спать. Но тишина не приносила облегчения. Она была заполнена ожиданием – ожиданием нового витка дрели, ожиданием утреннего звонка в дверь от тети Вали, ожиданием пятничного дедлайна. И еще – ожиданием прорыва в работе с глифами, который казался теперь бесконечно далеким.
Он механически провел линию на полях отчета, потом отложил ручку. Закрыл глаза, потер виски. И именно в этот момент относительного затишья, в паузе между внешним и внутренним хаосом, мысль, до этого мелькавшая лишь на периферии сознания, всплыла на поверхность с новой, настойчивой силой.
Слишком их много. И все – кучно, как будто по команде. Он начал перебирать их в уме, почти как каталогизировал глифы:
Первый прорыв (структура) – мгновенный сбой компьютера, уничтожение файла.
Формирование гипотезы о глубинной природе языка – немедленный звонок от тети Вали, анонсирующий двухнедельное вторжение.
Нарастающее погружение в работу – внезапное требование дурацкого отчета от Лазарева.
Попытки работать дома, сконцентрироваться – немедленное начало шумного ремонта у всегда тихих соседей.