Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая (страница 8)
Где-то в глубине сознания, среди звона смеха и торжественности, промелькнул анекдот из будущего, про приватизацию, толи при Горбачёве, толи уже при Ельцине.. Странная, но очень уместная мысль:
Сентябрь 1937 года. Кабинет военно-морского советника Алафузова, порт Картахены.
Обычно спокойный, как северный лёд в декабре, а временами и вовсе флегматичный капитан-лейтенант Елисеев, советник командующего флотилией эсминцев республиканского флота, влетел в кабинет к Алафузову с такой скоростью и напором, будто ему подожгли штаны с обоих сторон. В коридоре за его спиной кто-то громко ойкнул, но Иван Дмитриевич уже с ходу захлопнул дверь, хорошенько приложив её об косяк. От чего портрет Карла Маркса в рамке неодобрительно покачал знатной бородой и чуть съехал на бок.
Хозяин кабинета, капитан первого ранга Владимир Антонович Алафузов и по совместительству главный военно-морской советник в Испании – человек, скорее внешне напоминавший старшего библиотекаря или бухгалтера – сидел, уткнувшись в бумаги, и, казалось, не заметил вторжения. Только ручка у него в пальцах замерла.
– Владимир Антонович! Где их только понабрали, этих погонщиков строевых лошадей?!
– В вашем голосе прямо слышится насилие в извращенной форме над полковыми лошадьми, Иван Дмитриевич? – удивленно приподнял бровь Алафузов, откладывая ручку. – Ты, кажется, даже не дожидаясь обеда уже на крик перешёл?
– Да какие обеды, хрен с ними! Гиганты мысли, политруки наши! Точнее наш то из кавалерии, а тут вторая родственная душа прибыла – знаешь же его, авиационный пехотинец, из Лос-Альказареса. Так вот. Сидят прямо на пирсе!
– И БРОСАЮТ КИРПИЧИ В ВОДУ!
– Кирпичи? – удивился Алафузов, слегка оживившись, будто речь пошла о культурном досуге.
– Да, кирпичи, Владимир Антонович! Красные! Пролетарские! И где только такую кучу набрали! Один держит, а второй по часам что-то отсчитывает! И говорит мне: "Вот смотри, Иван – кирпич квадратный, а круги от него по воде – круглые!" И с таким философским видом бросают его в бухту!
Алафузов чуть наклонился вперёд, глядя на Елисеева пристально. Потом, очень спокойно спросил:
– А почему действительно? – произнёс он. – Ведь логически то нестыковка! Форма объекта не совпадает с формой волновой реакции. Хмм…
Капитан-лейтенант буквально поперхнулся воздухом.
– А ты спроси у своего Хренова! Это он надоумил наших мыслителей устроить натурный эксперимент! Испанцы уже кругами ходят вокруг пирса, гадают, что это русские придумали и, главное, зачем! Я, Владимир Антонович, честно скажу – если я этого Хренова ещё раз где-нибудь увижу, я его этим же кирпичом и…
– Прибьёшь? – с надеждой подсказал Алафузов и, не выдержав, захохотал.
Елисеев сначала надулся, как закипевший самовар, но потом не выдержал, фыркнул и улыбаясь, сел на стул и качнулся на нем так, что чуть не грохнулся на пол.
– Круглые… идут… от квадратного кирпича, тьфу на них, прямоугольного, мать его… – пробормотал он, глядя в потолок. – С ума сойти. И откуда Хренов знает про возмущение в точке контакта с поверхностью воды…
– Пошли! – Алафузов радостно улыбаясь вскочил на ноги и уже был около двери. – Я там у склада треугольную, точнее коническую такую черепицу видел! – Тэ Ха Курва! По-испански называется! Чувствую, для чистоты эксперимента нашим политработникам она просто необходима!
И смеясь, оба начальника рванули разнообразить свой день частичкой радости.
Глава 5. Авиация – это про интуицию, брат
Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.
Лёха с Николаем Остряковым сидели в курилке, что пряталась в полутёмной нише между техническими складами и столовой. Сентябрьский вечер был тёплым, но с моря тянуло сыростью, и табачный дым, не рассеиваясь, растворялся в воздухе – фанатическими кольцами, линиями и спиралями, периодически обволакивая сидящих, как пелена.
Остряков дымил вонючей испанской самокруткой – терпкой, с запахом скипидара и «выдержанных носков», как выразился Лёха, – свернутой из клочка папиросной бумаги и щедро набитой крепким, душистым табаком. Курить это сооружение можно было только при полном отсутствии обоняния, но Остряков делал это методично, с видимым удовольствием. Привычка – наше всё!
Лёха, напротив, пытался бросить в очередной раз. Третий или четвёртый с начала года. Следуя заветам Марка Твена – «Бросить курить – проще простого. Я сам бросал тысячу раз», – Лёха сидел, сложив руки на груди, втягивая носом тот самый дым, от которого и зарекался. В этот момент он был, как сам шутил, «пассивным курильщиком со стажем».
– Ну чего, сильно тебя натянули на разборе? – спросил он, не глядя, уставившись куда-то в темноту между складами и столовой.
Остряков неопределённо махнул рукой. Жест можно было трактовать как угодно: от «фигня полная» до «сидеть пока не могу». По тому, как он судорожно затянулся и скривился, Лёха предположил, что всё-таки имел место второй вариант. Поимел место… как следует поимел место… сидения… Николая.
– А то ты не знаешь! – выдохнул Николай, выпуская облако дыма через нос. – Как всегда. Начали за здравие…
Лёха усмехнулся, кивнул, глядя на багровую точку на конце папиросы, и потянулся за своей кружкой с кофе, который уже остыл…
А началась эта история, как это обычно и бывает на флоте и в авиации – а особенно во флотской авиации – с бардака.
Сентябрь 1937 года. Аэродром авиазавода в Аликанте.
Лёха, между прочим, с недавних пор снова был истребителем. Вернулся, как говорил сам, «к истокам». Уже почти неделю назад он вместе с Васюком съездил на раздолбанной аэродромной полуторке на завод в Аликанте.
Там, на заводике, им удалось забрать два новых истребителя И-16 испанской сборки.
В крыльях Лёхиного самолёта красовалась пара массивных пулемётов Гочкис, переделанных под ленточное питание – Лёха сам их и притащил с морского склада в Картахене. Лёха заржал, глядя на торчащие из крыла стволы. Васюк непонимающе уставился на командира.
– «Писька ишака» – так их мой стрелок, Алибабаевич, называл! – утирая слёзы, пояснил Лёха не заставшему туркменского стрелка белорусу.
– Вот смотри, так оно и есть – писька ишака! – он ткнул пальцем в торчащий ствол в перфорированном кожухе.
Васюк тем временем уже нырнул с головой внутрь своего «ишачка» и, казалось, светился от восторга торчащим из кабины задом.
В трудную годину белорусский воин, оказавшись в Испании без командования и на птичьих правах, не растерялся и, как бездомный кот, ловко прибился к морской эскадрилье в Картахене. Командование аэродрома не возражало – напротив, с восторгом поддержало появление нового кадра в рядах добровольцев. Времена были такие – каждый лётный зад был на счету, а тут лишний человек с руками, глазами и опытом – почти подарок.
Васюковский же экземпляр был вооружён аж четырьмя ШКАСами – пара синхронных над мотором и по одному на каждое крыло. Откуда взялись эти дефицитные, как наркомовский паёк, пулемёты и как испанцы сумели поставить синхронизаторы – оставалось тайной, покрытой туманом военной испанской смекалки.
Но больше всего обоих порадовало сердце каждой машины. На обоих стояли двигатели Hispano-Suiza – двоюродные братья советского М-25, с общим предком в лице американского Райт-Циклона.
Пробный вылет состоялся тем же днём.
Ну что сказать… Самолёт произвёл на Лёху сильное и неоднозначное впечатление. Нет, он шикарно летел – спору нет. Бодро тянул вверх, шустро реагируя на ручку и педали, но…
Во-первых – дуло. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Даже спрятавшись за передним козырьком, с открытым фонарём – обдувало нашего попаданца по полной. Привыкший к уютной кабине «Энвоя», закрытому «стеклянному аквариуму» «Шторьха» и даже застеклённому носу СБ, Лёха по-настоящему прочувствовал встречный поток воздуха.
– Так и мозгов-то не останется, – процедил он, ловя губами ветер и невольно прищуриваясь даже в лётных очках. – Выдует к чёрту весь стратегический запас…
Во-вторых – летал его самолёт… Да, отклик на ручку мгновенный. Да, крен – без запаздывания. Но всё, что умел Лёха, всё, к чему привык за последние месяцы, – можно было смело откладывать в самый дальний ящик. Самолёт был совсем другим. Он был… живым. Исключительно манёвренным. Неустойчивым, норовистым и требующим постоянного внимания пилота. Это и была цена его манёвренности.
А ещё, привыкая к повадкам зверя и крутя пилотаж, Лёха перетянул на себя ручку и сумел ввалиться в самый что ни есть настоящий штопор. Хорошо, высоты было с избытком, и, благодарно вспомнив полёты на И-5 в Каче, Лёха, потея и молясь, вывел самолёт в горизонтальный полёт.
– Ишак, – отдышавшись, подумал Лёха. – Самый натуральный ишак. Идёт – но только туда, куда сам захочет.
А вот и ещё один сюрприз – выпуск шасси.
Васюк, стесняясь, попросил немного денег. Получив пару купюр, он шустро исчез внутри цехов и вернулся, сияя как начищенный самовар. Он оглянулся по сторонам, достал из-за пояса обычные пассатижи и торжественно вложил их в руку офигевающего командира.
– Во! А то ж сорак чатыры абаротаў! – с гордой улыбкой предупредил он, видя вопросительный взгляд нашего героя. – Ручкой крутышь же! Як случайна не у той бок крутанеш – тросики закусит и шасси заклинит. А так – перакусиш, шасси сами вываляцца, крутанеш пару бочак управа–улева, покуль на замки не стануть – и садись!