Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая (страница 10)
Лёха молчал. Впереди простиралось море. Тихое, синее, пока ещё безмятежное. Направляемый уверенной рукой, самолёт шустро летел туда, в квадрат 57-12 по улитке 8, примерно в трёхстах километрах от Картахены, почти у самого алжирского побережья. Туда, откуда пришла короткая, даже скорее истеричная телеграмма с республиканского крейсера «Либертад»:
«Снова атакован крейсером мятежников “Балеарес”. Требуется помощь авиации. Срочно. Буиса. Алафузов.»
Лёха прочитал её дважды. Потом вместе со штурманом посмотрел развернутую тут же карту, ткнул в нужную точку и махнул рукой – поехали.
Один борт и две бомбы – это было всё, что смогла оперативно выставить республика на помощь двум лёгким крейсерам, семерым эсминцам и трём транспортным пароходам в борьбе с одним тяжёлым крейсером националистов.
Плавно работая штурвалом и прислушиваясь к монотонному пению двигателей, Лёха вспомнил, как в его будущем пятьсот миллионов европейцев просили триста тридцать миллионов американцев защитить их от ста сорока миллионов русских.
Борт поднят, задача поставлена, координаты заданы…
На горизонте уже угадывалась тонкая белая линия – пена над водой. Где-то там, у алжирского берега, сейчас кипела работа тяжёлых орудий, там удирал конвой и грохотала канонада. Там ждали Лёху.
И Лёха, не отвлекаясь от горизонта, лишь крепче сжал штурвал, сжал в узкую полоску губы и, сделав волевое лицо – как на плакате «Родина-мать зовёт», – патетично проговорил вслух:
– Вот зараза, не зря зад чесался три дня назад!
Глава 6. «Май-Гей-эН Фре-рес!»
Сентябрь 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.
Огромный ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес, что в пригороде Картахены, был плотно заселён возбуждённым народом, с энтузиазмом участвующим в митинге – или наоборот, не успевшим во время слинять.
Отмытый до скрипа, свежевыбритый, с бинтом на левой руке и совершенно балдёжным ощущением чистоты во всех частях тела, лётчик Хренов с комфортом развалился на ящике у окна и умиротворённо дремал.
Прошло всего несколько дней с момента возвращения из такой, казалось бы, уже далёкой командировки во Францию, а он уже успел разжиться новеньким истребителем и даже слетать на помощь флоту аж к побережью Алжира и, главное, тут Лёха самодовольно улыбнулся, суметь вернуться. Вот только нормально выспаться ему давно не удавалось.
Но уже через полчаса это умиротворение пошло крупными трещинами – как раз в тот момент, когда за кафедрой из сбитых досок замполит Кишиненко начал патетично зачитывать перед толпой местных бойцов агитационную речь о советских воинах,
И, как назло, во всей этой речи с намёками, патетикой и натужными метафорами многое как-то очень уж подозрительно указывало на Лёху.
Одно дело – думать такие штуки про себя, сидя в туалете, или обсуждать их за дружеским возлиянием, а совсем другое – слушать, как их вещает с трибуны человек в кожанке и с горящими глазами.
Наш герой же счастливо кемарил у окна ангара, в новом оливковом комбинезоне, только что с большим трудом выменянном у интендантов на… ну, по большому счёту неважно, чего стоило Лёхе раздобыть новый комбез. Погонов, кубарей, галунов или каких-то иных знаков отличия не предполагалось – по соображениям секретности и солидарности с испанскими товарищами. В качестве талисмана Лёха прикрутил на грудь сохранившийся у него ещё с Качи небольшой знак морской авиации СССР.
Он изо всех сил старался не захрапеть, чтобы не вызвать у замполита приступ сердечной агонии. Усилием воли Лёха в очередной раз вынырнул из обволакивающей его дремоты, старательно тараща свои голубые, честные, но стремительно закрывающиеся глаза и вернул внимание к замполиту, который продолжал греметь с кафедры:
– …Товарищи! И чем дольше длится эта война, тем яснее становится её смысл…
Было видно, как политическому лидеру не терпится пройтись взад-вперёд по сцене, махнуть рукой в пламенном призыве, но самодельная кафедра совсем не оставляла места работнику разговорного жанра. Он периодически забывался и делал шаг в сторону, оступался, терял равновесие, судорожно хватался за кафедру и с трудом возвращал своё тело в вертикальное положение.
В такие моменты Лёха несколько оживал и с интересом ждал, не порадует ли партиец собравшихся акробатическим кульбитом.
В какой-то момент замполит застопорился. На лице его появилось выражение человека, у которого в голове сразу несколько мыслей подрались за доступ к речевому аппарату. Он застыл, вперившись глазами в воздух, и Лёха понял – Кишиненко забыл, что хотел сказать.
Пока преподобный товарищ Кишиненко собирался с мыслями и переходил от патриотизма к долгу, Лёхин взгляд скользнул с его защитных галифе…
…на вьющиеся тёмные волосы, которые качнулись в воздухе перед ним. Молодая испанка – тряхнув головой, точно сбрасывая с плеч жаркий воздух вокруг, – взглянула на Лёху и коротко кивнула на ящик рядом. Мол – можно?
Лёха судорожно дёрнулся, подвинулся на деревянной таре. Зашипел, когда толстая заноза въехала ему точно в поджарый зад.
– Твою ж… – сдавленно прошипел он. – Прошу сеньорита! – Сквозь слёзы выдал самую обворожительную улыбку из возможных синеглазый ловелас.
Испанка улыбнулась, и симпатичная женская попка, аккуратно очерченная лёгким летним платьем, с ловкостью опытного штурмана зашла на посадку. Лёха только успел подложить свою куртку, стараясь уберечь округлую прелесть от знакомства с шершавой древесиной.
Его дрема рассыпалась в пыль в тот же самый миг.
А сам он, пользуясь паузой, медленно повернулся. Справа от него сидела испанка – молодая, загорелая, с серьёзным лицом и красивой линией шеи. Обнажённое плечо её почти касалось Лёхиного комбинезона, а высокая грудь чуть покачивалась в такт дыханию. Тонкая кожа, веснушки, родинка у ключицы… Лёха сглотнул.
Наденька исчезла из объятий нашего героя со всеми своими выдающимися прелестями уже достаточно давно, и молодой мужской организм сам, без участия мозга, совершил логичный выбор между грубым волосатым мужиком на трибуне и манящим девичьим телом рядом.
Пока Кишиненко увлёкся перечислением глобальных врагов трудового народа, Лёха чуть повернулся и едва заметно опустил глаза вправо. Её бедро рядом, плотно обтянутое тонкой тканью, сверкающие из-под обреза платья симпатичные коленки – неимоверно притягивали горящий взгляд изрядно застрявшего в воздержании молодого лётчика.
Обладательница обнажённого, загорелого, с аккуратной родинкой ниже ключицы плеча, внимательно слушала перевод речи, слегка наклонившись вперёд, приоткрыв губы, вызывая у Лёхи ассоциации далеко не политического свойства. Глаза же её оставались серьёзными.
Лёха чуть подвинулся, сделал вид, что ему неудобно сидеть, поёрзал, поправил воротник и медленно, будто просто опираясь, он положил ладонь на её бедро – осторожно, почти невесомо. Испанка не шелохнулась, только её губы затрепетали, будто что-то прошептали без звука. Потом она двинула рукой, будто хотела поправить оборки на платье, но как-то не рассчитала – и промахнулась… мимо своего бедра, мимо Лёхиной руки, её ладонь на миг опустилась ниже. Гораздо ниже.
Лёха застыл от неожиданности. Вся сонливость слетела в один момент. Глаза у него расширились и встретились с её глазами – тёплыми, тёмными, томными и задорно поблёскивающими. Уголки её губ дрогнули в неуловимой улыбке.
Она ловко вернула руку и, не отводя взгляда, аккуратно сжала его ладонь на своём бедре…
И тут как назло загремело:
– Ура, товарищи! – возглас замполита обрушился как ушат ледяной воды на Лёхину голову.
В этот момент из-за сцены вынесли аккордеон, и замполит вдохновенно пропел:
– Попросим на сцену лётчика Алексея Хренова! Мы знаем – он расстался со своей гармошкой, чтобы спасти наших товарищей, и партия решила подарить ему вот, новую! Гармошка от французских коммунистов! Maugein Frères!
– Май-Гей-эН Фре-рес! – по слогам прочитал название замполит, вызывая у Лёхи судорожный тик в левом веке.
Толпа среагировала бурно, кто-то вскочил, захлопали. Испанка шустро убрала руку, зацепив по пути колено молодого человека… Лёха с сожалением поднялся.
Интереснейший сюжет рухнул под натиском партийного энтузиазма.
На мгновение он посмотрел на аккордеон – красивый, лакированный, с металлическим блеском застёжек и кожаными мехами. Потом – на испанку, всё ещё улыбающуюся ему уголками губ. Её глаз вдруг хитро, еле уловимо подмигнул и её красиво очерченные губы сложились на миг в неуловимый «чмок».
А буквально неделей ранее…
07 сентября 1937 года. Тридцать миль севернее мыса Шершель, побережье французского Алжира.
Альферес де навио Мигель Пардо де Донлебун – для русского читателя понятнее будет звучать – младший лейтенант Мигель по фамилии Пардо, из деревни, хорошо – из благородного рода, владеющего замком Донлебун в Астурии. Хотя замком их небогатое деревенское поместье назвать было можно с очень и очень большой натяжкой.