Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая (страница 9)
Лёха держал в руках инструмент и не знал – то ли смеяться, то ли плакать. Приходилось свыкаться. Авиационные пассатижи…
Васюк же был абсолютно счастлив. Он, по всей видимости, разговаривал со своим аппаратом, поглаживая обшивку, будто тот был живым.
– Добры самолёт, мощный, – сказал он Лёхе после полёта, когда тот снял шлемофон и вытер лицо от пота.
Лёха усмехнулся и махнул рукой. Пусть Васюк наслаждается. А сам он… он привыкнет. Авиация, она ведь как женщина. Сначала – недоверие. Потом – осторожный интерес. А там, глядишь, и любовь. Или, по крайней мере, уважение.
– Значит так, выдающийся представитель "беларускай нацыянальнасти"! – после этих слов Васюк растянул улыбку от уха до уха, что в сочетании с носом-картошкой и оттопыренными ушами создало непередаваемый колорит вновь провозглашённого гуру от полётов на «ишаке».
– Давай, рассказывай, як ты летаешь на этой цырковой кабыле! – в тон Васюку сказал покоритель ишака.
*****
А дальше в жизни Лёхи случился нормальный флотско-авиационный бардак.
Республиканский флот, вместе с Лёхиным начальством, ушёл встречать транспорты из СССР к побережью Алжира. С морской группой согласовали время и маршруты полётов на прикрытие конвоя и даже первый утренний полет Острякова прошел как по маслу. Он честно слетал до алжирского берега и вдоль него, увидел несколько каботажников, но … пару республиканских крейсеров – «Либертад» и «Мендес Нуньес» – и дивизион эсминцев в согласованном месте не увидел… А рации пока на самолете не было.
Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.
– Авиация – это про интуицию! Без хорошо развитой интуиции в лётном составе делать нечего! – буквально минут пятнадцать назад, с набитым ртом, Лёха просвещал техников, не забывая активно наворачивать ложкой из блюда с паэльей.
Говорят, хороший нос за три дня удар чует. Надо честно признать, что нос главного героя вел себя абсолютно спокойно. Зато у Лёхи зачесался тыл, под названием задница, и к удивлению ровно три дня назад!…
И вот сейчас, прекрасно перекусив и находясь в полной гармонии с окружающим миром, наш герой шёл, шлёпая берцами по вытоптанной полосе Картахенского аэродрома. Одетый в заляпанный красной, коричневой и немного зеленой краской старый комбинезон, Лёха легкомысленно помахивал выпрошенным в ТЭЧ ведерком с красной краской…
Впереди, метрах в ста пятидесяти, стоял его «ишак» – чуть поблескивая стёклами кабины на жарком солнце, с заклеенными кусочками перкаля пулемётами в крыле и республиканскими полосами на хвостовом оперении. В голове нашего героя сияли и переливались надписи, одна заманчивее другой, требуя срочно нанести их на новый самолёт.
Он уже стал ему почти родным. «Дрессированный ишак», – как смеялся наш герой.
Несколько дней назад Лёха с грустью сказал "пока" своему личному пассажирскому "Энвою". В результате мутноватой схемы флот передал его испанским лётчикам, которым предстояло перегнать машину в Валенсию.
– Эх, – расстроенно тогда думал Лёха, – превратят такой геройский самолёт в очередную «жоповозку».
Он подошёл ближе, обвёл взглядом фюзеляж "ишака", выискивая лучшее место, поставил ведёрко на край крыла, погладил его по обшивке…
И тут над лётным полем раздался:
«ГГАВ»!
Громкий, оглушительный «Хрр-ГАВ»! Не простой «ГАВ», а раскатистый, с подвывом и хрипотцой. Воздух словно содрогнулся от этого лая. Через мгновение последовал скрежет, переходящий в ультразвуковой свист, потом будто кто-то присел на микрофон. Затем присевший явно не сдержал ветры в тыловом отверстии – над полем рванул пер***ящий бас, и только потом в динамике, установленном над крышей командного пункта, послышался искажённый голос дежурного:
– Сука бл***ть! – ответил репродуктору Лёха, чуть не плача, стараясь руками стереть с комбеза красно-кровавые полосы от опрокинувшегося на него ведёрка…
Бросив это безнадёжное дело, Лёха прикрыл глаза от солнца кровавой ладонью, размазывая красную краску и по лбу тоже. Он уставился на крышу командного пункта, откуда нападала звуковая волна. Там гордо высился новенький, здоровенный раструб громкоговорителя – похожий на старинный граммофон гигантских размеров.
А на самом командном пункте в этот момент во всю кипела жизнь…
В Лос-Альказарес наконец-то приперли и установили здоровенную американскую дуру. Она была куплена ещё до войны для центрального аэродрома в Мадриде, потом её пытались пристроить в правительственную Валенсии, но, как шутили местные остряки, высокое начальство, заслышав свист, хрип и вопли, падало, закрывало голову руками, а иногда и меняло штаны. И вот эту систему громкой связи производства американской компании Magnavox сбагрили в Картахену. И теперь пытались приучить дежурных и, главное, лётный и наземный персонал аэродрома правильно реагировать на это заокеанское чудо.
– Да ни хрена не работает эта чёртова балалайка гринго проклятых! – обиженно возмущался дежурный, молодой интербригадовец из Аргентины, приехавший воевать за республику. – Как я вам дежурный экипаж вызову!
– Ну-ка подвинься, Мануэль, учись, пока батька жив! – вальяжно произнёс прибывший накануне на аэродром Проскуров, оттесняя местного дежурного от здоровенного полированного микрофона, установленного на подставке.
– Николай! Смотри, как надо! Сейчас мы быстро его … – обратился он к стоящему рядом Острякову. – О! Видишь, Хренов куда-то прётся?
Он встал за микрофон, постучал по нему костяшками пальцев. В ответ из динамика грохнула пулемётная очередь, от которой часть населения аэродрома аж присела, а зенитчики судорожно схватились за каски, в ужасе вертя головами, выискивая противника.
– Эй ты, ХЕР ушастый! – гаркнул Проскуров в микрофон с довольной рожей. А потом, для пущей ясности, потряс всех окружающих своим испанским:
– Э ту, КапХуйо орэХудо!
Над аэродромом зависло напряжённое молчание, казалось, даже двигатели смолкли, поражённые в самое своё механическое сердце этими синхронными колебаниями воздуха. Зато большая часть народа полностью проигнорировала обращение и продолжила невозмутимо идти по своим делам. Несколько человек оглянулись, а трое прекратили поступательное движение, остановились и уставились на командный пункт.
– Ну не вы двое, а вот ТЫ! – прохрипел динамик, надсадно булькая. – Но Отсос дос… ТУ! КапХуйо Орэхудо!
Ещё двое товарищей развернулись и возобновили прямолинейное движение к своим целям, а Лёха, сплюнув себе под ноги, развернулся и поплёлся в сторону командного пункта, пешком через всё поле.
– ммУУУ ве лас Писсуньь Ясс!– Динамик совершил очередное звуковое нападение на аэродром, – Шевели копытами!
– Авиация, – гордо продекларировал Проскуров на командном пункте, – это, брат, про интуицию!
Лёха стремительно сокращал расстояние до командного пункта и нового, пока неизвестного ему приключения.
А на заднем фоне, словно подтверждая эту мысль, система громкой связи производства американской компании Magnavox продолжала булькать, хрипеть и атаковать головы лётчиков акустическими снарядами.
И никто уже не сомневался, что в Картахене она приживётся.
07 сентября 1937 года. Море у юго-востоку от Картахены.
Подвесив под центроплан пару бомб по двести пятьдесят килограмм – ценных, как сказали бы сейчас, дефицитных, которые берегли как золотой запас, – и запихнув в кабины штурмана, пилота и стрелка, только что вышедший из планового обслуживания СБ бодро оттолкнулся от земли своими шасси, весело подпрыгнул и, словно забыв про груз в бомболюке, начал бодро, уверенно и даже с каким-то удовольствием набирать высоту.
От аэродрома Лос-Альказарес, что под Картахеной, он уходил на юго-восток, прочерчивая в небе прямую, как линейка, линию. Внутри советского аппарата за штурвалом сидел Лёха – свежевыловленный на аэродроме и срочно запихнутый на боевой вылет как был: в старом перепачканном краской комбезе, с обляпанными руками и разукрашенным лицом.
Перед входом на командный пункт Лёха не задумываясь вытер рукой рот в попытке избавиться от привкуса паэльи… Лучше пахнуть он не стал, а вот лицо моментально вошло в гармонию с остальным видом героя.
Когда Проскуров увидел его, он застыл в немом изумлении, потом отмер и с затаённым страхом спросил:
– Хренов! Ты кого-то убил, что ли?
Остряков, знающий блудняки Лёхи не понаслышке, тут же подключился к предстартовому инструктажу:
– Ага! Что-то я давно нашего кавалериста не видел… Точно убил! И съел!!! – Николай сделал зверское выражение лица. – Признавайся, упырь, как ты пьёшь кровь невинных кавалеристов!
И вот теперь Лёха привычно вращал такой знакомый «руль от автобуса» – здоровенный железный штурвал, с немного тяжёлым ходом, требовавший вложения силы всей перемазанной ладони и чуть-чуть души. Моторы гудели на спокойном крейсерском режиме, корпус едва дрожал от напряжения, а вибрация от винтов отзывалась в пояснице и седалище как лёгкое предупреждение: не расслабляй ягодицы, командир.