Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая (страница 12)
Мигель отвёл взгляд от преследователей и снова заметил бомбардировщик. Тот же серебристый силуэт, только теперь он не сверкал высоко в небе, а стелился над самой водой. Он шёл низко, не выше двадцати метров, и курсом прямо на «Балеарес».
– К бою! – рявкнул Донлебун, так что один из подносчиков выронил снаряд… и с трудом подхватил его над самой палубой.
– Тупые скотоложцы! Руки повыдёргиваю! – Мигель перестал себя сдерживать в формулировках.
Дальномерщики, запинаясь, выдали первые установки. Ветер разносил их голоса по палубе, барабаня в уши, как набат. Самолёт уже был не дальше километра.
– Огонь! – заорал Мигель, отбрасывая бинокль.
Грохот выстрела первого орудия выдал огненную вспышку и шарахнувшую по ушам ударную волну. Второе его орудие запоздало на долю секунды, но тоже взревело, изрыгнув снаряд. И вдруг – по курсу самолёта вспыхнул яркий шар. Белый, слепящий, как при взрыве гранаты. Через мгновение он с шипением исчез в море, оставляя за собой дымный след.
– Какой идиот зарядил осветительную гранату?! – сорвался на визг Донлебун, и в этот момент в уши врезалась истеричная очередь зенитного автомата. Металлический визг, трассеры, рвущие воздух – сначала чуть выше самолёта, потом трассер резко прыгнул вниз, и очередь пересекла его курс. Самолёт дёрнулся вверх, как рыба, пойманная за жабры. Зенитка вдруг чихнула, захлёбнулась, и огненный след трассера оборвался.
И тут от несущегося навстречу самолёта отделились два крошечных предмета.
–
Они падали – нет, не просто падали, а скакали по волнам, как плоские камешки, пущенные сильной рукой. Быстро. Стремительно. И неслись они прямо к его кораблю.
Середина сентября 1937 года. Военно-морской госпиталь Картахены.
У неё получилось.
Любочка стояла в коридоре военно-морского госпиталя Картахены, только что выйдя из операционной, где ассистировала хирургу – очень симпатичный испанец, – мимоходом отметила она и стёрла пот со лба марлевым тампоном. Сквозь гул голосов и грохот носилок в приёмной, сквозь напряжённый, но привычный шум госпиталя она вдруг поймала это простое, чёткое ощущение – у неё получилось.
Получилось выбраться. Получилось перевестись. Получилось уехать "добровольцем".
Особист тогда пыхтел, сопел, бурчал что-то под нос – про дисциплину, про неподконтрольные перемещения, про якобы «связи с международными элементами», но в итоге вредить не стал. Командование, на удивление, молниеносно подписало документы и всячески способствовало. Возможно, сработала рекомендация замначмеда флота – Валерия Афанасьевича, которому она, конечно, понравилась.
Тут Любочка загадочно улыбнулась, лукаво стрельнув вокруг глазками. А может быть, просто совпало, и кто-то наверху решил отправить медика в Испанию – и почему бы и не её?
Как бы там ни было, спустя два месяца после той злополучной фразы она стояла вот здесь – в Картахене, в белом халате, со слегка трясущимися руками, но совершенно счастливая. И с чувством, которого ей давно не хватало: чувством, что она управляет своей жизнью.
Испания… Она и не представляла, насколько она другая. Неведомая, обжигающе яркая, почти сказочная. Не как на плакатах – а настоящая. Пыльная, шумная, жгучая, пёстрая. Когда они только высадились в порту, она, несмотря на усталость, шла с фанерным чемоданом, не отводя глаз – всё было чужим и прекрасным. Рыбаки на берегу, гудки катеров, виноград на жарком базаре, и лица – такие непохожие, и всё же… такие тёплые.
Её направили в морской госпиталь Картахены – и она сразу почувствовала, что церемониться тут с ней никто не будет. Ассистировать в операционной – пожалуйста. Шить раны, промывать ожоги, вытаскивать осколки – с первого дня. Опыта у неё, конечно, было… кот наплакал. Но хотя губы у неё иногда и тряслись, руки не дрожали. А уж когда в первый же день испанский доктор с усами буркнул ей
Язык? Она и сама не поняла, как стала его впитывать. Всё шло через уши, через пальцы, через глаза. Какой-то внутренний переводчик включился, может, от переутомления, может, от злости. А может, от радости. Всё было другим. Даже кухня. Да, с продуктами было напряжённо – война. Но виноград был сладкий, хлеб – с хрустящей коркой, а кофе… кофе был чёрный, как
И, конечно, мужчины…
Тут она чуть улыбнулась. Нет, ничего такого. Дальше взглядов и пары слишком уж долгих рукопожатий дело пока не заходило. Но… было приятно. Это простое, доброжелательное внимание здесь казалось почти лаской. Смотрели, иногда говорили что-то мягко, с этим их обволакивающим испанским
Любочка выдохнула, сбросив с плеч напряжение прошедшей операции, и, разминая затёкшие пальцы, оглянулась по сторонам. Коридор был пуст – за окнами уже темнело, дежурная смена только собиралась заступать, и в госпитале стояла редкая тишина. Она уверенно шагнула в сторону санитарного блока, по-нашему – просто в сор…
Военврач третьего ранга Любовь Аркадьевна ловко подтянула хлопчатобумажные штанишки на завязочках – форма у них тут была своя, смесь удобства с медицинской самодеятельностью. Затем аккуратно поправила выбившуюся прядь, мельком глянув в зеркало над раковиной, и хмыкнула – усталая, но красивая.
07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.
Лёха дважды щёлкнул тумблером на панели приборов, мигнув лампочкой – коротко, почти весело, как если бы это был звонок в парадной, а не сигнал к боевому заходу. Затем, наклонившись вперёд и почти согнувшись, заглянул в крошечное окошко к штурману в разделяющей их переборке. Он скорчил рожу, замахал рукой и, выпучив глаза, показал кулак, а затем резко растопырил пальцы – мол, пошли крошить фашистов.
Если бы кто-нибудь вменяемый, знакомый с языком глухонемых, увидел эту немую пантомиму – его бы точно хватил кондратий. Но лейтенант Саша, просидевший скрючившись в своей конуре весь полёт, только заулыбался в ответ – радостно, пусть и с оттенком нервности. И, не поднимаясь, показал вверх большой палец.
«Хммм», – подумал Лёха. «Ничего более осмысленного в голову не пришло.»
Снова прикинув маршрут захода на крейсер, Лёха скривился так, что у него на лбу обозначились две яростные складки. Краем глаза он заметил справа вдали движение – над морем, на небольшой высоте, тройка светло-серых трёхмоторных бомбардировщиков нагло и беззастенчиво пёрла в атаку.
– Сука… – выдохнул он сквозь зубы. – Я тут с бомбами тащусь, как ишак беременный, пукнуть лишний раз боюсь, а эти сраные пипистроне парадным строем на наши транспорты маршируют.
Вдалеке вспухали грязно-серые клубы от разрывов, эсминцы включились в концерт, в попытке защитить транспорты.
– Итальяшки… вам же сюда тоже километров двести пятьдесят от Майорки лететь, – процедил Лёха. – Ну подождите. Я сейчас свой груз скину и вернусь, поучаствовать в вашем празднике жизни!
Он чуть подтянул штурвал, выравнивая машину перед сбросом. В животе зашевелилась холодная злость.
Он аккуратно положил самолёт на левое крыло. Фюзеляж завибрировал, перемазанный штурвал в руках налился тяжестью, словно сам чувствовал, как впереди сгущается светлое будущее.
Машина ровно пошла в снижение, скользя с рёвом, вжимаясь в воздух. Через пару минут Лёха выровнял её на высоте примерно сто пятьдесят метров. Справа, в двух километрах, рассекая волны и оставляя за собой красивую пену, спешили два республиканских крейсера. Самолёт стремительно проходил у них по носу.
Серый корпус мятежного крейсера становился всё больше и отчётливее. До него оставалось ещё две минуты полёта.
С глухим стуком распахнулись створки бомболюка, и тут левая красная лампочка бибикнула дважды. Лёха дал немного левую педаль, выжал и снова выровнял самолёт.
Все лампочки коротко пискнули. Идём ровно.
Он сбросил высоту до тридцати метров. Море неслось под ним чёрно-серым полотном, где с трудом различались гребни волн. А впереди уже виднелась широкая туша крейсера – стальная, с четырьмя огромными башнями, развернутыми в сторону преследователей, с тонкими стволами зениток, нащупывающих свою жертву. Угрюмая и холодная.
Ещё минута. Самолёт нёсся низко над водой на боевом курсе. Ещё минуту – и сброс.
И тут в небе, прямо перед ними, вспыхнула яркая Хиросима.
Это была не «вспышка». Это было ОНО. Ярость солнца, растёкшаяся по воздуху, слепя всё вокруг. Инстинкты сделали всё за него: глаза зажмурились, руки сами собой чуть потянули штурвал на себя – лишь бы не впилиться в воду вслепую.