Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая (страница 7)
– И о чем же это ты размышляешь? – ехидно поинтересовался политический вдохновитель.
– Кирпич квадратный, а круги по воде круглые идут, – философски заметил Лёха и с видом античного мыслителя метнул строительное изделие в воду. Всплеск был солидный, круги пошли тяжелые, вальяжные, как от накатывающейся волны во время непогоды.
– А-а-а, – глубокомысленно протянул замполит, завороженно следя взглядом за разбегающимся круговым возмущением водной глади, видимо, пытаясь уловить в этом действии скрытый марксистский смысл.
– Самый умный, Хренов! – оттаял комиссар через некоторое время.
– Кто, я? – в притворном ужасе спросил Лёха, мысленно вспоминая анекдот из своей прошлой и будущей жизни.
– Ну не я же! – не подвел его замполит.
Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.
Несколько раннее описанных выше событий.
По прилёту в Лос-Альказарес на Лёху обрушился целый шквал новостей – и, как это водится, далеко не все из них были приятными. Едва он сошёл с трапа и направился в сторону штаба, как прямо у ангара столкнулся с Николаем Остряковым, только что вернувшимся из-под Теруэля. Тот выглядел усталым, пыльным, с землистым лицом, но при этом держался бодро, с той сухой, нервной энергией, которая возникает у человека после трех часов проведенных внутри летающего ящика мотором.
– Как дела, командир? – только и успел сказать Лёха.
– Недождётесь! Здоров! – усмехнулся Остряков и хлопнув нашего попаданца по плечу, и, не снижая темпа, бросил на прощание: – Давай вечером у курилки пересечемся, поговорим. Я в штаб, меня уже там с собаками ищут.
Дальше всё вокруг завертелось. Лёха отправлял Бориса Смирнова в госпиталь Картахены, – тот был бледен, в бинтах, но бодро пожал руку Лёхе. Затем он легализовывал Васюка. Оказалось, что военная бюрократия провернулась к нему своих бумажным задом и посчитала его убывшим из страны Басков и вторичной его материализации на священной территории республиканского бардака не предусматривала. Больше всего вечно голодный представитель Гомеля расстроился, когда выяснилось, что и кормить его в официальном порядке тоже не собираются …
Лёха извертелся на пупе, но у концу дня Васюк снова стал законным представителем одной шестой суши на территории Испании. Правда вся эта беготня настолько замучила нашего героя, что он в сердцах сказал Сереге:
– Хорошего человека «Васюком» не назовут! – чем вверг последнего на полчаса в мыслительный ступор.
В общем нашего героя капитально закрутила текучка и как водится, только к вечеру у курилки, где всегда толпился народ и можно узнать самые свежие сведения и сплетни, он наконец пришел в себя, заметив приближающегося Острякова.
Николай выглядел исключительно замученным. Он присел, закурил, затянулся – и только тогда, выдохнув в сторону, глухо сказал:
– Лёша, твоей Сбшки больше нет.
Лёха сначала даже не понял.
– В смысле нет?
– Машина твоя, не вернулась. Мы в армейцами под Сарагоссой в бомбёжке участвовали, а твой самолёт с новенькими ребятами отправили на полчаса раньше под эту Хуеску проклятую. Отвлекать внимание от основной группы. Мы хорошо отработали, чисто в воздухе было. А они не вернулись…
Лёха молчал. Слов не было. Только знакомое ощущение пустоты. Он уставился в пыль, потом на табачный дым, потом снова в пыль. Они некоторое время помолчали. Потом Лёха достал маленькую фляжку, открутив колпачок, пригубил чуть и произнес:
– Третий тост.
– Третий. – ответил Остряков, приняв фляжку.
Они помолчали ещё минуту.
– Осталось живых два борта, – продолжал Остряков, глядя куда-то в даль. – Ещё один в ремонте. Думаю, по очереди летать будем, пока моторы не сдохнут. Я тебя буду подменным экипажем держать, скорее всего после обеда на СБ с одиннадцатым номером будешь на патрулирование ходить.
– А, и с завода из Аликанте звонили, – он щёлкнул пальцами, словно вспоминая, – там два "ишака" местной сборки приготовили.
– Испанцы всё твою фамилию орут в трубку, ХеренОф!, ХеренОф! – передразнил командир. – Командование решило тебя с Васюком туда отправить. Забрать, облетать, принять. Вы оба пока безлошадные, завтра с утра, если других задач не нарежут, сразу и двигайтесь! Дотянете же сюда?
Лёха не ответил сразу. Он просто сидел. Ничего не чувствовал. Ни радости, ни злости. Просто принимал окружающую действительность. Так, как летчик принимает ветер – с пониманием, с ним не поспоришь.
– Дотянем, – тихо сказал он наконец. – Конечно дотянем. Чего тут тянуть то.
Сентябрь 1937 года. Кабинет военно-морского советника Алафузова, порт Картахены.
Некоторое время спустя описанных выше событий.
Лёха стоял в кабинете главного военно-морского советника в Испании Владимира Антоновича Алафузова, вытянувшись почти по уставу, и при этом никак не мог отделаться от мысли, что почему чувствует, что попал, мягко говоря, в аншлаг театрального представления.
Начальства набилось столько, что казалось – вот-вот начнут вешать друг на друга номерки, как в гардеробе, чтобы не перепутать. Сам Алафузов – как всегда, сдержанный и холодный, рядом с ним водный замполит, сияющий и розоволицый, но с вымученно серьёзной миной. Чуть в стороне стоял местный особист в полувоенном френче и с неизменной папкой под мышкой. Присутствовал Лёхин непосредственный начальник, командир морской группы Николай Остряков. А в углу, развалившись в кресле как у себя дома, расположился прилетевший из Мадрида Наум Белкин – представитель НКВД, известный среди советских товарищей тем, что умудрялся одновременно вызывать доверие, страх и спазмы. Лёха хорошо помнил свою прошлую беседу и старался не попадаться под его прищур.
На вопрос Алафузова доложить по существу, Лёха изложил события коротко и без украшений, по возможности опуская всё, что могло вызвать ненужные с его точки зрения вопросы – вроде не запланированного визита в Париж, точного маршрута полёта или происхождения неучтённых франков. Особенно живо присутствующие отреагировали на пересказ драки Васюка с испанцем – тот момент, когда противник, так сказать, отправился в самостоятельный свободный полёт без сопровождения.
По требованию замполита Лёхе пришлось несколько раз повторить эпизод, что он и сделал – всё тем же сухим, предельно казённым языком:
– Младший лейтенант Васюк, самоотверженно действуя в условиях непосредственной угрозы жизни экипажу, совершил принудительное удаление противника за борт воздушного судна без применения парашютного снаряжения, – отрапортовал он с совершенно каменным лицом.
Замполит сгибался от смеха, вытирая глаза платком. Особист сдавленно хрипел в кулак. Алафузов сдерживался, но уголки губ едва заметно подрагивали. Белкин, улыбаясь, записывал что-то в блокнот.
– «Принудительное удаление противника за борт», – всхлипывал замполит, – «Хай жыве Афрыка!» Хренов! Настоящий моряк! Да с такими формулировками тебе на юридический Московского университета нужно!
Лёха слегка позволил себе улыбнуться:
– Меня из того университета и выгнали, сказали надо срочно идти в лётчики.
Неожиданно Алафузов поднялся и, приняв серьёзный тон, скомандовал:
– Старший лейтенант Хренов! Смирно! Сдать оружие!
По комнате прокатилась короткая волна напряжения. Лёха, смотрел прямо вперёд и изображая образцово-показательное равнодушие. Он, одними глазами обвел комнату.
Затем не торопясь достал из кобуры свой потёртый «Браунинг», с которым прошел, пролетел всю Испанию, и, повернув его рукояткой вперёд, передал замполиту. Тот взял с лёгкой улыбкой и вышел, ни слова не сказав.
Повисла короткая пауза. Белкин вкрадчиво заметил:
– Смотри-ка, Хренов… А ведь ты теперь, выходит, буржуй. Личным самолётом владеешь…
Фраза прозвучала как шутка, но в ней был такой гниловатый подтекст – и вопрос, и намёк, и тонкая проверка на реакцию.
Лёха, как ни в чём не бывало, ответил без единого сомнения на лице:
– Вот разрешите с вами не согласиться, товарищ Наум Маркович! Указанное личное воздушное судно сразу по прилёту было передано мною в дар морской авиации Черноморского флота Советского Союза. Под расписку заметьте! А уж испанцем она сама потом этот борт загнало!
Начальство снова захохотало. Даже особист крякнул, а Белкин впервые за вечер искренне усмехнулся.
И в этот момент вернулся замполит. В руках у него был Лёхин пистолет. Он подошёл к Алафузову и сдержанно кивнул. Алафузов взял оружие, повернулся к Лёхе и скомандовал:
– Смирно!
Лёха замер, глядя рассеянным взглядом сквозь начальника.
– За проявленный отвагу и храбрость при выполнении заданий партии и правительства, а также за стойкость, инициативу и преданность делу коммунизма – наградить старшего лейтенанта Хренов личным оружием!
Он протянул пистолет, и в голосе его уже не было ни холода, ни строгости. Только уважение и, может быть, даже самая малая доля личной симпатии.
Лёха принял оружие, как полагается – двумя руками. Это был его же «Браунинг», тот самый, с маркировкой «ОКЖ 2710» на левой стороне рамки, чуть позади спусковой скобы, перед щечкой рукоятки, из Отдельного корпуса жандармов ещё императорской России… Но теперь к его деревянной рукоятке была аккуратно приклёпана латунная табличка. Надпись на ней была короткой, но внушительной:
Лёха, впервые за всё время, улыбнулся открыто, широко, по-человечески.