Алексей Халеев – Палимпсест (страница 4)

Это был мужчина лет сорока, в чистой, но немодной одежде, с аккуратной стрижкой и пустым, безразличным лицом. В руках у него был планшет. Он посветил им на мою надпись, сфотографировал. Потом посмотрел на нас.

– Спасибо, – сказал он ровным, бесцветным голосом. – Материал получен. Сессия завершена.

– Кто вы? – хрипло спросила Алёна, наконец выйдя из ступора.

– Меня зовут Виктор. Я куратор проекта «Глория-2». Или, как вы его называете, – он сделал небольшой паузу, – Аристарх Токмаков.

Мир не рухнул. Он просто треснул по швам, и из трещин полезла какая-то иная, мерзкая реальность.

– Какой… проект? – смог выдавить я.

– Художественно-социальный эксперимент по созданию и управлению мифом в цифровую эпоху, – отчеканил Виктор. – С финансированием от частного фонда современного искусства. Ваша активность, Лев Христофорович, была обнаружена нами на ранней стадии. Мы решили не вмешиваться, а наблюдать, изредка… подталкивая процесс в нужное русло. Вы оказались прекрасным, очень продуктивным неосознанным перформером.

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет.

– Это… вы писали записки? Вы похитили Сёмку?

– Записки – да, – кивнул Виктор. – Это была часть драматургии. Мы усиливали конфликт, углубляли миф. Что касается Семёна… Он не похищен. Он – наш штатный сотрудник. Актор. Всю свою «бомжескую» жизнь он играл по нашему сценарию. Очень талантливый человек, кстати. Метод актёрской работы у него, правда, своеобразный.

Из темноты за Виктором вышел Сёма-Консерва. Тот же, но не тот. Он был чист, выбрит, и одет в простую, но новую одежду. На лице не было и следа прежнего помешательства. Только усталая профессиональная улыбка.

– Привет, Лёва, – сказал он. – Прости за кидок. Работа такая. Ты молодец, отыграл на ура. Особенно с черепом – это была моя идея, кстати.

Я смотрел на него и не верил. Вся его философия, его манифест кильки, его ночные бдения у котла… Всё было спектаклем. Постановкой.

– А… кровь? – прошептал я, поднимая залитую красным ладонь.

– Необходимая жертва для завершения акта, – пояснил Виктор. – Зритель должен верить. А лучший зритель – это вы сами. И ваша подруга. Искренние эмоции – бесценны. Мы их записывали. – Он показал на маленькие, почти невидимые камеры, встроенные в стены башни.

Алёна молчала. Её лицо было искажено. Но не яростью, не разочарованием. На нем читалась… растерянность. И странное, еще большее возбуждение.

– Значит… Токмакова не существует? – тихо спросила она.

– Существует, – поправил Виктор. – Как концепт. Как продукт коллективного творчества. Вы, Лев, Семён, интернет-пользователи, эта девушка… вы все вместе создали живого, дышащего мифологического персонажа. Мы лишь направляли процесс и документировали его. А теперь мы его… упаковываем.

– Упаковываете?

– Книга «Башенный синдром» будет издана как «найденная рукопись Аристарха Токмакова». С нашим предисловием-исследованием. Выставка в арт-центре «Винзавод»: фотографии, видео с камер наблюдения, артефакты – этот баллончик, череп, банка номер 13. Перформанс о том, как рождается современный миф. Это будет сенсация. Вы оба, – он кивнул на меня и Алёну, – будете соавторами. Конечно, с гонораром.

Мне предложили деньги. За всё это. За моё унижение, за мою кровь, за моё отчаяние. И это было самое мерзкое. Потому что часть меня, та самая, что три года не могла купить нормальный сыр, уже начинала подсчитывать нули. Но другая часть – та, что только что выливала душу на стену, – кричала от негодования.

– А если я откажусь? – сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Виктор пожал плечами.

– Тогда ваш миф умрёт. Мы представим это как вашу личную неудавшуюся мистификацию. Вы останетесь тем, кем были, – неудачником, которого разоблачили. А Семён вернётся к своей роли. И вы, – он посмотрел на Алёну, – напишете блестящий разоблачительный материал. Карьера вам обеспечена. Выбор за вами.

Выбор. Между деньгами за собственное растерзание и позором. Между соучастием в циничной афере и изгнанием в ту же самую нищету. Это был не выбор. Это была пытка.

Я посмотрел на Алёну. Я видел в её глазах борьбу. Разочарование авантюриста, который узнал, что сокровище – бутафория. И расчёт карьеристки, которая уже оценила выгоду от любого исхода.

– Я… мне нужно подумать, – выдавил я.

– Конечно, – вежливо сказал Виктор. – У вас есть до утра. Завтра в десять мы встречаемся здесь же для подписания договоров. Или для… финального акта разоблачения. До свидания.

Он развернулся и ушёл в темноту. Сёма-Консерва бросил на меня последний, нечитаемый взгляд и последовал за ним.

Мы остались вдвоём в башне, освещённые только луной и зловещим свечением моей кровавой исповеди на стене.

– Ну что, Лёва? – тихо спросила Алёна. – Кем ты хочешь быть? Соавтором великой мистификации или клоуном, которого все будут тыкать пальцем?

Я не ответил. Я смотрел на свою окровавленную ладонь. На пластырь, который уже пропитался красным. Боль была настоящей. Кровь была настоящей. Отчаяние было настоящим. А всё остальное – спектакль. И мне предлагали играть в нём дальше. За деньги.

Но что-то щёлкнуло. То самое, что щёлкнуло, когда я придумал Токмакова. Если мир – спектакль, то единственный способ выиграть – написать свой собственный сценарий. Даже если он будет ещё более безумным, чем этот.

Я поднял голову и посмотрел на Алёну.

– А что, если есть третий вариант?

– Какой? – настороженно спросила она.

– Они думают, что всё контролируют. Они думают, что мы – куклы. Но куклы могут сорваться с верёвок. Или… перерезать их.

Я улыбнулся. Это была не моя улыбка. Это была улыбка того, кто уже ничего не боится. Потому что самое страшное с ним уже случилось. Его правду купили за гроши. Или предложили купить.

– Завтра в десять, – сказал я. – Придём. Подпишем всё, что они хотят.

– И что? – в её голосе прозвучало разочарование.

– А потом, – моя улыбка стала ещё шире, – мы украдём у них их же собственного бога. И оживим его по-настоящему.

Я не знал, что это значит. Но это звучало как первый абзац новой, ещё более опасной и абсурдной главы. Главы, которую я напишу не кровью, не краской, а действием. Даже если оно погубит меня.

Мы вышли из башни. Сзади, на стене, моя признание медленно сохло, превращаясь из жидкости в корку, в памятник моему поражению. Или в карту для новой игры. Я посмотрел на открывашку, которая всё ещё была у меня в кармане. «Для следующей двери».

Дверь только что захлопнулась. И я остался по ту сторону. В мире, где даже моё отчаяние было чьим-то арт-проектом. Что ж. Значит, пора создавать такой проект, который проглотит своих создателей. И первым шагом было завоевать доверие. Подписать договор. Получить деньги. А потом…

А потом посмотреть в глаза Виктору и Сёме и сказать им то, что выжгут на новой стене. Стене из их собственного благополучия.

Я шёл, и рука болела. Но в голове, впервые за долгое время, не было пустоты. Там был сюжет. Мой сюжет. И он только начинался.

Глава 3: Договор с Големом

Контракт пахло кофе и новой бумагой. Запах денег. Он лежал передо мной на столе в ультрасовременном лофте с видом на промзону – штаб-квартире фонда «Культурные инъекции». Виктор, теперь уже не в роли призрачного Токмакова, а в роли главы отдела спецпроектов, сидел напротив. Сёма-Консерва, или Семён Игнатьевич Молчанов, как значилось в паспорте, сидел у окна и смотрел на башню, теперь уже как на отчуждаемый актив. Алёна была тут же, её нога нервно подрагивала.

– Стандартный авторский договор с допсоглашением о неразглашении, – объяснял Виктор, водя пальцем по пунктам. – Вы, Лев Христофорович, передаёте нам все права на текст «Башенный синдром», а также на использование вашего образа, истории и… гм… творческих методов в рамках проекта «Токмаков». Вы признаёте, что являлись частью художественного перформанса с момента… ну, условно, с момента вашего первого визита в башню. Взамен получаете единовременный платеж и процент от продаж книги, мерча и билетов на выставку.

Сумма единовременного платежа заставила моё сердце ёкнуться. Это были деньги, о которых я не смел мечтать. Они могли вытащить меня из долгов, купить тишину, покой и возможность писать что-то своё. Но это была плата за душу. Точнее, за признание, что у меня её никогда и не было, что всё это было «перформансом».

– А пункт о дальнейшем сотрудничестве? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вы обязаны участвовать в промо-акциях, давать интервью в рамках утверждённого легенда, – кивнул Виктор. – В течение года. После этого вы свободны. А миф Токмакова будет жить своей жизнью. Без вас.

Без меня. Они выжмут из образа всё, а потом выбросят шелуху. И я останусь с деньгами и чувством, что меня использовали как одноразовый шприц для впрыскивания «актуальности» в вялые вены арт-сообщества.

Я посмотрел на Алёну. Она уже подписала своё соглашение – на права «соисследователя и летописца проекта». Её статья о «феномене Токмакова» должна была выйти в крупном медиа одновременно с анонсом выставки. Она продавала не душу, а сенсацию. И, кажется, была довольна.

– И что, после подписания Семён Игнатьевич снова станет бомжом? – спросил я, глядя на бывшего Консерву.

Тот обернулся. В его глазах не было ни тепла, ни издевки. Была профессиональная усталость.