Алексей Халеев – Палимпсест (страница 5)

– У меня контракт на пять спектаклей в новом сезоне в «Театре.doc», – равнодушно сказал он. – Роль бродяги-философа. Метод уже отработан. Спасибо за помощь.

Меня тошнило. Всё было так… чисто, цинично и мертво. Они превратили живое, пусть и уродливое, отчаяние в продукт. А я был сырьём.

Я взял ручку. Она была тяжёлой, из матового металла. Я подписал. Поставил закорючку, которую можно было бы счесть за автограф гения, если бы не знать, что это просто росчерк неудачника, продавшего призрак своего величия.

Виктор улыбнулся деловодческой улыбкой.

– Отлично. Деньги поступят в течение трёх банковских дней. Первое интервью – послезавтра, для «Афиши». Тема: «Как я стал голосом Токмакова». Текст вам пришлют на согласование.

Мы вышли из лофта. Солнце било в глаза. У меня в кармане лежала копия договора и чувство полной потери идентичности. Я был теперь не Лёва Шмуклер, писатель-неудачник. Я был Лёва Шмуклер, участник арт-проекта, персонаж. Персонаж в чужой, хорошо проплаченной пьесе.

– Ну что, партнёр? – Алёна тронула меня за локоть. В её голосе звучала неестественная бодрость. – Теперь мы на коне. Твоя книга будет бестселлером. Моя карьера взлетит. Всё отлично.

– Отлично, – эхом повторил я. – А что насчёт… третьего варианта?

Она нахмурилась, оглянулась.

– Ты серьёзно? Они профессионалы. У них деньги, связи, юристы. Ты хочешь с ними бороться?

– Я хочу их переиграть, – тихо сказал я. – Они купили миф. Но миф – штука живая. Он может мутировать.

Алёна посмотрела на меня с тем же научным интересом, как в башне.

– И что ты предлагаешь?

– Они хотят, чтобы я был управляемым медиумом. Чтобы говорил, что скажут. Давай дадим им это. А параллельно… начнём писать новую версию мифа. Не ту, что они упакуют и продадут. А ту, что сожрёт их самих.

Она задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки: риск, сенсация, карьера, опасность. Азарт игрока победил.

– Как?

– Они контролируют повествование «сверху». Через пресс-релизы, кураторские тексты, официальные каналы. Но миф Токмакова родился «снизу»: в форумах, в слухах, в байках бомжей. Он живёт в подполье. Давай создадим это подполье. Настоящее. Не их бутафорское.

План был безумен и прост. Я должен был играть роль послушной марионетки на всех интервью, клянясь в верности «великому замыслу Токмакова», который мы «случайно открыли». Но параллельно, через анонимные каналы, через ту же самую цифровую помойку, где всё началось, мы начнём ронять другие зёрна. Что проект «Культурные инъекции» – не исследователи, а воры. Что они не просто задокументировали миф, а пытаются его кастрировать, выхолостить, превратить в сувенир. Что настоящий Токмаков – не текст в книге, а вирус, который нельзя упаковать. Что он мстит тем, кто пытается его присвоить.

Нам нужны были «знамения». Не те, что инсценирует Виктор, а неподконтрольные. Странные, пугающие, идеально вписывающиеся в эстетику Токмакова, но указывающие на новых «врагов».

– И кто будет создавать эти знамения? – спросила Алёна.

– Я, – сказал я. – И ещё кое-кто.

Я вспомнил о дяде Жоре, своём соседе, и его армии тараканов-гренадёров. И о других маргиналах промзоны, которых Сёма-Консерва, теперь уже Молчанов, бросил, как использованный реквизит. Они ненавидели «этих пидоров с деньгами», которые приехали, всё сняли и укатили. Их обида была настоящей. И её можно было направить.

Первое интервью для «Афиши» прошло в том же лофте. Я сидел на фоне индустриального пейзажа и говорил заученные фразы о «глубине пустоты», «тексте как ране» и «смиренном принятии роли проводника». Журналистка, хипстерка в очках, слушала с благоговением. Виктор стоял за кадром и одобрительно кивал. Я был идеален. Послушен. Я продал им Лёву Шмуклера, и теперь играл его, как лучшую свою роль.

В тот же вечер, с нового, купленного за наличные в переходе телефона, я отправил первое сообщение на самый популярный форум местных сталкеров и диггеров. От имени «Друга Башни»:

«ОНИ ЗАБРАЛИ ЕГО ТЕЛО. СЛОВА. ДАЖЕ БОЛЬ. ОНИ РАСФАСОВЫВАЮТ ЕЁ ПО БАНКАМ И ПРОДАЮТ НА ВИНЗАВОДЕ. НО ОН НЕ ТАМ. ОН В ГНЕВЕ. ПЕРВАЯ КАРА – ДЛЯ ПРЕДАТЕЛЯ. ТОГО, КТО НОСИЛ ЕГО ЛИЧИНУ И СНЯЛ ЕЁ ПЕРЕД КАМЕРОЙ. ЖДИТЕ ЗНАКА. ЧИСЛО 44».

Число 44 я выбрал случайно. Оно должно было казаться значимым. С этого началась новая волна. Посты множились. Кто-то писал, что видел в промзоне «высокого мужчину в чёрном, с лицом как маска» (моё описание Виктора). Кто-то утверждал, что над башней теперь кружат вороны, выстраиваясь в цифры. Другая ветка обсуждала «предателя» – все решили, что это Сёма, которого теперь многие видели чистым и при деньгах. Народная молва уже клеймила его отщепенцем.

А затем случилось первое «знамение». В ночь перед открытием выставки на стене арт-центра «Винзавод», где должен был проходить вернисаж, появилась гигантская надпись баллончиком: «ТОКМАКОВ – НЕ ЭКСПОНАТ. ОН КУРАТОР». И подпись: «44». Виктор в бешенстве звонил мне, думая, что это моя самодеятельность. Я с невинным видом отрицал всё, предлагая усилить охрану. Он ругался, что это вандализм, но в глубине его голоса я уловил… удовлетворение? Скандал лишним не бывает. Это тоже часть шоу.

Но это было только начало. Второе знамение было куда тоньше. Я привлёк дядю Жору. За бутылку дешёвого виски и обещание, что его «тараканья армия» станет частью «великого противостояния», он согласился на диверсию. В день открытия выставки, когда толпы гламурной публики и прессы бродили среди инсталляций (банка номер 13 под стеклом, проекции моих кровавых надписей, кадры Сёмы-Консервы), случилось непредвиденное.

Из вентиляции главного зала выползли тараканы. Не просто выползли. Они были выкрашены серебряной краской (идея дяди Жоры) и несли на спинках крошечные бумажные флажки. На флажках было выведено микроскопическим почерком: «ЛОЖЬ ПАХНЕТ ДОРОГИМ ПАРФЮМОМ. ПРАВДА – ДЕЗОДОРАНТОМ-КРИСТАЛЛОМ. 44».

Паника была прекрасной. Хипстеры визжали, фотографы снимали, охранники метались. Виктор пытался сохранить лицо, говоря, что это «спонтанная интерактивная акция в духе Токмакова». Но в его глазах читалась ярость. Это был неподконтрольный элемент. А для афериста нет ничего страшнее потери контроля.

Алёна, будучи внутри системы, работала над своей статьёй. Но теперь она, с моего одобрения, начала вплетать в неё странные намёки. Про то, что «фонд, стоящий за проектом, известен тем, что выхолащивает радикальные художественные жесты, превращая их в товар». Про то, что «исследование Токмакова, возможно, само стало частью более масштабного и неподконтрольного эксперимента». Читатель с IQ выше комнатной температуры мог понять, на что она намекает.

Миф начал бумерангом возвращаться к своим создателям. В сети заговорили о «проклятии Токмакова». О том, что те, кто пытаются его присвоить, будут наказаны. Анонимные источники (я) сливали «правду»: что Семён Молчанов – не бомж, а актёр, что башня была оборудована камерами, что кровь в баллончике была настоящей, но её использовали в циничном спектакле. Народная молва, как всегда, переплюнула реальность: теперь говорили, что Виктор – бывший сотрудник спецслужб, который «зомбирует» художников, что фонд – прикрытие для отмывания денег, а Токмаков – реальный человек, замученный в подвалах «Культурных инъекций».

Давление на Виктора росло. Он вызывал меня на новые «согласовательные встречи». Теперь он был нервным, раздражительным.

– Ты знаешь, кто этот «44»? – шипел он. – Это же явно кто-то из вашей бомжатской тусовки! Контролируй их!

– Я не полицейский, – пожимал я плечами. – Токмаков вышел из-под контроля. Вы же этого хотели? Живого мифа? Вот он и живёт.

Он смотрел на меня с подозрением, но доказать моё участие не мог. Я был идеальным соавтором на публике.

А потом пропал Семён Молчанов. По-настоящему. Не как актёр. Он не вышел на спектакль, не отвечал на звонки. Виктор был в панике. На третий день Сёма нашёлся. Вернее, его нашли. В его новой, стильной квартире в лофт-хаусе. Он сидел посреди белоснежной гостиной, на полу, обложенный банками тушёнки. Все банки были вскрыты, содержимое выложено на пол, образуя слова: «Я КИЛЬКА. МЕНЯ СЪЕЛИ. 44». Сёмён был в ступоре. Он ничего не помнил. Говорил, что проснулся уже так. Врачи диагностировали нервный срыв на почве переутомления. Но мы-то с Алёной знали. Дядя Жора, оказалось, был гением психологической войны. Он как-то раздобыл ключ от квартиры Сёмы (через пьяного сантехника) и, с помощью снотворного в дорогом виски, устроил этот спектакль. Тараканы, выкрашенные золотой краской, дополняли композицию.

Это был перелом. Виктор понял, что игра вышла на новый уровень. И что его собственная репутация и безопасность проекта под угрозой. Он решил нанести ответный удар. Контролируемый, но мощный.

Было объявлено о закрытии выставки «досрочно, в связи с угрозами вандализма». Но параллельно фонд запустил мощную пиар-кампанию: «Токмаков как жертва маргинальной мифологии». Статьи, в которых наш с Алёной проект «подпольного Токмакова» преподносился как деятельность завистливых маргиналов, не способных оценить «высокое искусство». Нас, анонимных авторов, назвали «сектой невротиков», пытающихся примазаться к чужой славе. Виктор, рискуя, выступил с большим интервью, где прямо сказал: «Есть люди, которым важно верить в мистику, потому что они не способны создать ничего своего. Они паразитируют на чужом творчестве, как глисты».