Алексей Халеев – Палимпсест (страница 6)

Это была ошибка. Он назвал нас глистами. И это слово, брошенное с высокомерной усмешкой, стало искрой.

Теперь уже не я управлял процессом. Им управляла та самая «секта невротиков» – обиженные, обманутые, чувствующие себя использованными обитатели промзоны, читатели форумов, которые поверили в Токмакова искренне. Они объединились. Не по чьему-то приказу. Сами. Их лидером стал… нет, не дядя Жора. Им стал новый персонаж. Появившийся из ниоткуда.

Его звали Тихий. Никто не видел его лица. Он общался только через мессенджеры с шифрованием. Он координировал акции, которые были уже не просто художественными жестами, а актами настоящего, опасного вандализма. Офис фонда «Культурные инъекции» был залит красной краской с надписью «ГЛИСТЫ ПРОВАЛИВАЙТЕ». Виктору на домашний адрес прислали банку с номером 13, внутри которой лежала дохлая крыса и записка: «ТЫ – СЛЕДУЮЩАЯ КОНСЕРВА». Это было уже преступлением.

Полиция завела дело. Виктор, бледный и постаревший, требовал от меня помощи – «успокоить этих ублюдков». Я разводил руками: «Я же просто писатель. Что я могу сделать?»

Алёна была на седьмом небе. Её статья о «двух Токмаковых» – официальном и подпольном – стала главным материалом сезона. Её звали на телевидение. Она стала звездой. Но в её восторге появилась трещина. Потому что Тихий вышел на неё. Прислал сообщение: «ТВОЯ ПРАВДА – ТОЛЬКО ЕЩЁ ОДНА УПАКОВКА. ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ НАСТОЯЩУЮ? ПРИДИ В БАШНЮ. ОДНА. В ПОЛНОЧЬ».

Она пришла ко мне в ужасе.

– Он знает всё. Он зовёт меня туда.

– Не ходи, – сказал я. И это была не игра. Я испугался за неё. Потому что Тихий… это был уже не я. Это было нечто другое. Монстр, которого мы выпустили из бутылки, и который теперь жил своей жизнью.

– Я должна, – сказала она. В её глазах горел тот же огонь, что и раньше. Огонь охотника за сенсацией. Но теперь в нём была и тень страха. – Это… финал. Или начало.

Я не мог её отпустить одну. Мы пошли вместе. В последний раз. Башня стояла, как чёрный обелиск. Внутри пахло сыростью, краской и страхом. Мы поднялись. На самом верху, где когда-то был резервуар, теперь зияла огромная дыра в полу. И на краю этой дыры, спиной к нам, стояла фигура в тёмном балахоне с капюшоном. Тихий.

– Я просил прийти одну, – раздался голос. Голос был изменён, механический, как у робота.

– Она не одна, – сказал я, шагнув вперёд. – Кто ты?

Фигура медленно обернулась. Капюшон откинулся. И я увидел…

Незнакомое лицо. Молодое, измождённое, с горящими фанатичным блеском глазами. Я никогда его не видел.

– Я – тот, кого вы создали, – сказал юноша. Его настоящий голос был тихим, но чётким. – Я читал всё. Про Токмакова. Сначала то, что вы писали. Потом то, что писали они. Потом то, что стали писать вы, чтобы бороться с ними. Я понял одну вещь. Вы все лжёте. Все. Шмуклер, Алёна, Виктор, Молчанов. Вы играете в правду. Но правда в том, что мир – это текст, написанный дерьмом на стене общественного договора. И Токмаков – единственный, кто это понял. Он хотел сжечь этот текст. А вы… вы хотите его продать. Или продать его пепел.

Я слушал, и мороз бежал по коже. Это был не маргинал, не бомж. Это был… студент-философ? Неудавшийся поэт? Его одержимость была чище, страшнее нашей. Он не хотел денег или славы. Он хотел… осуществления мифа. До конца.

– Что ты сделал с Сёмой? – спросила Алёна, дрожа.

– Я? Ничего. Он сам себя съел. Я только… показал ему его отражение в банке. А Виктора… я скоро покажу ему его место. В мусоре. – Он улыбнулся, и улыбка была ледяной. – Но сначала я хочу показать вам. Конец вашей истории.

Он шагнул в сторону и указал вниз, в дыру. Мы осторожно подошли. Внизу, на дне бывшего резервуара, горели десятки свечей. И в их свете мы увидели… книгу. Огромную, в человеческий рост, сделанную из жести, ржавых листов, обрывков кожи. Это была инсталляция. И на её «страницах» были выцарапаны, приварены, приклеены… все наши тексты. Мои первые списки, манифесты Токмакова, интервью Виктора, статьи Алёны, анонимки «44», полицейские протоколы, медицинское заключение Сёмы. Вся история. Собранная в один безумный фолиант.

– Это… – начала Алёна.

– Это и есть роман, – закончил Тихий. – Не ваш. Не их. Наш. Тот, что написали все. Пером из дерьма и чернилами из крови. И теперь ему нужен финал.

Он посмотрел на меня.

– Ты хотел славы, Шмуклер? Она здесь. Ты хотел, чтобы твою правду услышали? Её уже высекли на жести. Остался последний штрих. Автор должен поставить свою подпись. Не на бумаге. На деле.

– Что ты хочешь? – спросил я, чувствуя, как страх сковывает горло.

– Выбор. Как в хорошей книге. – Он вынул из складок балахона два предмета. В одной руке – баллончик с краской. В другой – канистра с бензином. – Подпись может быть творческой. Или очищающей. Можно добавить последнюю главу. Или… сжечь весь текст. Сделать так, как сделал бы настоящий Токмаков. Уничтожить своё творение. И себя вместе с ним.

Он положил оба предмета на пол перед нами.

– Выбор за вами. Вместе или по отдельности. Я ухожу. Моя роль – роль катализатора – окончена. – Он повернулся к выходу.

– Подожди! – крикнула я. – Ты кто?!

Он обернулся на полпути.

– Я – читатель, – сказал он просто. – Самый опасный вид людей. Тот, кто воспринимает текст всерьёз.

И он исчез в темноте лестницы.

Мы остались одни перед выбором. Баллончик и канистра. Краска и бензин. Продолжение мифа или его тотальное уничтожение.

Алёна смотрела на канистру. Потом на меня.

– Лёва… – начала она.

Но я уже наклонился и взял баллончик. Он был тяжёлым, полным. Я потряс его. Звук шарика внутри был похож на погремушку смерти.

Я подошёл к краю. Свечи внизу освещали нашу «книгу». Я начал распылять краску. Не на книгу. На стены вокруг. Большими, размашистыми буквами, поверх всех старых надписей, я вывел:

«АВТОР – ТОТ, КТО ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ АВТОРСТВА. ПОСЛЕДНЯЯ СТРОКА – ЭТО МОЛЧАНИЕ. ТОКМАКОВ УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОКМАКОВ. ЭТО НЕ КОНЕЦ. ЭТО СВОБОДА ОТ СЮЖЕТА. 44»

Я опустошил баллончик. Алёна смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое. Не восторг, не страх. Понимание. Она подошла, взяла канистру. Но не стала её открывать. Она поставила её в центр комнаты, рядом с пустым баллончиком. Символ выбора, который мы не сделали.

– Уходим, – сказала она. – Пусть это останется здесь. Как открытый финал.

Мы спустились. На выходе из башни нас ждала полиция. И Виктор. Его лицо исказила ненависть.

– Это вы! Вы всё это устроили! – он тыкал пальцем в меня. – Вандализм, угрозы! Я вас уничтожу!

– Уничтожай, – спокойно сказал я. – Но сначала прочти. Там, наверху. Последняя глава. Твоё имя там тоже есть.

Он замер. Полицейские бросились в башню. Мы с Алёной пошли прочь. Навстречу рассвету. Я не знал, что будет дальше. Будут ли меня преследовать? Позволит ли Виктор опубликовать «Башенный синдром»? Станет ли Алёна моей женой или врагом? Будет ли Тихий найден?

Но я знал одно. Я больше не неудачник, ищущий тему. Я стал темой. Живой, дышащей, кровавой. И теперь мне предстояло написать об этом. Не роман. Не миф. Исповедь. Или обвинительный акт. Ещё не решил.

Главное – писать. Потому что теперь у меня было, о чём. И было, зачем. Чтобы доказать самому себе, что даже когда тебя превращают в персонажа, у тебя остаётся право написать свой собственный диалог. Даже если этот диалог – просто тихий смех в пустой башне, эхо которого никто, кроме тебя, не услышит.

Глава 4: Фантомная боль текста

Тишина после взрыва всегда громче самого взрыва. Наша тишина длилась три дня. Три дня, в течение которых я не выходил из комнаты, ожидая, что в дверь вломится полиция, или Виктор с юристами, или Тихий с канистрой бензина. Но приходил только почтальон с заказным письмом. Уведомление о поступлении денег по договору. Сумма, за которую я продал призрак, материализовалась на счету. Она светилась на экране онлайн-банка холодным, бездушным светом. Я купил Борису Николаевичу тонну дорогого корма, а себе – самый дорогой ноутбук, какой смог найти. Инструмент для новой жизни, купленный на кровь старой.

На четвёртый день пришла Алёна. Она выглядела опустошённой, но собранной. Как сапёр после разминирования.

– Виктора убрали, – сказала она без предисловий, садясь на единственный стул. – Совет директоров фонда. Скандал, полиция, угрозы – всё это плохо для бизнеса. Его отправили в «творческий отпуск». Фонд дистанцируется от проекта «Токмаков». Выставка окончательно закрыта. Книга… книга пока в подвешенном состоянии.

– А полиция?

– Расследует «деятельность группы лиц под условным номером 44». Они допросили меня. Я сказала, что ничего не знаю. Что была только летописцем. Они пытались выйти на тебя, но твой адвокат, – она кивнула на меня, – который, кстати, нанят на деньги фонда (ирония!), пригрозил статьёй о клевете и незаконном преследовании. У них нет доказательств твоего участия в вандализме. Только в создании мифа, что, согласно договору, не является преступлением. Ты в безопасности. Пока.

Она помолчала, глядя в окно на хмурое небо.

– А Сёма?

– Выписался из клиники. Уехал куда-то. Говорят, бросил театр. Исчез по-настоящему на этот раз.

– А… Тихий?

– Ничего. Как в воду канул. Полиция считает, что это мог быть кто-то из нас. Или… коллективный образ. Им удобнее так думать.

Она достала сигарету, закурила прямо в комнате. Борис Николаевич фыркнул и ушёл под диван.