Алексей Халеев – Палимпсест (страница 3)

– У Сёмы был череп, – сказал я. – Он должен быть в его… доме.

Мы двинулись к паровозному котлу. Внутри царил привычный творческий беспорядок: одеяла, книги (Сёма, оказывается, собирал брошюры по садоводству и философии), куча мелочей. Но черепа не было. Его святилище было осквернено. Вместо «Хозяина Свалки» на импровизированном алтаре из кирпичей лежала записка. И снова тот почерк:

«ЗАБУДЬ СТАРЫХ БОГОВ. НОВОМУ БОГУ НУЖНА НОВАЯ ГОЛОВА. ТВОЯ ПОДОЙДЁТ?»

Я схватился за голову инстинктивно, как будто её уже хотели снять с плеч. Алёна прочитала записку и посмотрела на меня не с ужасом, а с каким-то научным интересом.

– Это эскалация, – констатировала она. – Миф требует жертвы. Сначала символической – уход Сёмы. Теперь – реальной. Или опять символической? Трудно сказать.

– Алёна, давай остановимся, – выдохнул я. – Это зашло слишком далеко. Вызываем полицию, говорим, что человек пропал…

– НЕТ! – её крик был резким, как удар ножа. – Ты ничего не понимаешь? Мы на пороге открытия! Токмаков – он жив. Не буквально, но жив! Он действует через пространство, через знаки! Если мы позовём полицию, они всё разрушат. Они не поймут. Они завалят это дело, а Сёму спишут как бомжа, которому надоело жить. Ты хочешь этого? После всего, что он сделал для… для легенды?

Она говорила «для легенды», а не «для нас». Я понял, что для неё Сёма уже перестал быть человеком. Он стал персонажем. Исчезновение персонажа – это не трагедия, а развитие сюжета.

Мне стало страшно уже не за Сёму, а от неё. От этой холодной, одержимой жажды продолжения истории любой ценой.

– Что же делать? – спросил я, чувствуя себя марионеткой.

– Играть по его правилам. Нам нужен череп. Найдём другой.

– Где?

– На свалке полно костей, – пожала плечами Алёна. – Животных. Или… пойдём на заброшенное кладбище за промзоной. Там старые могилы разрыты мародёрами.

Идея ковыряться на кладбище в поисках черепа для открытия банки с номером 13 казалась пиком безумия. Но в моей жизни безумие стало новой нормой. Мы пошли. Заброшенное кладбище «Красный Октябрь» (ирония названия не ускользала) было царством разрухи и вандалов. Мы бродили среди опрокинутых памятников, и я ждал, что из-за любого угла выйдет сам Аристарх Токмаков с баллончиком в руках. Череп мы нашли не в могиле, а в разрушенном склепе. Он валялся среди битого кирпича. Не человеческий, слава богу. Крупный, возможно, собачий. Алёна, не моргнув глазом, завернула его в свой шарф.

– Идём, – сказала она, и в её глазах горел огонь азарта.

Мы вернулись к кругу из банок. Сумерки сгущались, окрашивая свалку в сизые, зловещие тона. Банка номер 13 лежала в центре, немой укор. Алёна вынула череп из шарфа и протянула мне.

– Ты должен сделать это. Ты… ближе к этому всему.

Я взял холодный, шершавый череп. Он был ужасающе легким. Открыть не ключом. Черепом. Как? Ткнуть им в банку? Разбить её?

Я опустился на колени перед банкой. Алёна включила фонарик на телефоне, её рука дрожала. Я поднёс череп к крышке банки. И тут заметил то, чего раньше не видел. На крышке не было стандартного ключа-кольца. Вместо него была… прорезь. Длинная, тонкая щель. По форме она напоминала… черепной шов. Тот самый, что соединяет теменные кости.

Сердце упало куда-то в ботинки. Это была не метафора. Это была инженерная задача. Я перевернул череп. Нижняя часть, где когда-то был позвоночник, имела острый, неровный край. Я примерил. Щель на крышке и край черепа… они подходили. Как ключ к замку.

– Господи, – прошептала Алёна. – Это… безумно гениально.

Безумно – да. Я вставил заостренный край черепа в прорезь. Он вошел с лёгким скрежетом. Я провернул. Раздался сухой, костлявый щелчок. Банка открылась.

Внутри не было записок, не было частей тела Сёмы. Внутри, плотно утрамбованный, лежал свёрток из вощёной бумаги. И пахло. Пахло тушёнкой. Настоящей, советской, с тем самым неповторимым ароматом дефицита и тоски. Я вытащил свёрток. Под ним на дне банки что-то блестело. Я опрокинул её. На землю выпала… консервная открывашка. Старая, ржавая. И на ней была гравировка: «Для следующей двери».

Я развернул бумагу. Это была не бумага, а кусок толстой, грубой кожи. Навозь? Свиная? На ней были выжжены слова. Тот же почерк, но теперь будто выведенный раскалённым гвоздём:

«ШМУКЛЕР. ТЫ ДУМАЛ, ТЫ СОЗДАЁШЬ МИФ. НО МИФЫ ДРЕВНЕЕ. ОНИ ЖДУТ. ТЫ РАЗБУДИЛ ГОЛОДНОГО. ТЕПЕРЬ КОРМИ. СЁМА БЫЛ ЗЕРНЫШКОМ. АЛЁНА – ПЕРВОЙ ПОДЛИВКОЙ. ГЛАВНОЕ БЛЮДО – ТВОЯ ПРАВДА. ПРИНЕСИ ЕГО В БАШНЮ К ПОЛНОЧИ. НАПИШИ ЕЁ НА СТЕНАХ СВОЕЙ КРОВЬЮ. НЕ КРАСКОЙ. ИНАЧЕ ОН СТАНЕТ НАСТОЯЩИМ ТРУПОМ. А ТЫ – НАСТОЯЩИМ УБИЙЦЕЙ. ИГРА В ТЕКСТ ЗАКОНЧИЛАСЬ. НАЧАЛАСЬ ИГРА В ПЛОТЬ. P.S. КРОВЬЮ, ЛЁВА. НЕ ВРИ. ОН ЧУВСТВУЕТ ЛОЖЬ».

Я прочитал это вслух. Голос срывался. Когда я закончил, воцарилась тишина. Только ветер шуршал жестью на свалке.

Алёна первой нарушила молчание. Её лицо было бледным, но глаза горели холодным, нечеловеческим огнём.

– Кровью… – повторила она. – Это… это невероятно. Это чистейший жест! Токмаков стирает грань между творчеством и жизнью, между текстом и плотью! Это то, о чём я писала в дипломе!

– Алёна, тут угрожают убийством! – закричал я. – Тут говорят, что Сёма – зернышко! Что ты – подливка! Это же…

– Метáфора! – перебила она. – Сильная, шокирующая метафора! Никто не будет никого убивать. Это часть спектакля. Проверка на прочность. Последний барьер между нами и истинным наследием Токмакова. Ты должен это сделать, Лёва. Ты должен принести свою правду.

– Какую правду? – бессильно прошептал я. – Что я нищий, бездарный чмошник, который придумал всё это от безысходности?

– Да! – воскликнула она с пылом. – Именно эту! Правду о неудачнике, который создал бога, чтобы почувствовать себя человеком! Это гениально! Это честно! И он… Токмаков… он требует этой честности. Он требует расплаты иллюзией за иллюзию.

Я смотрел на неё и понимал, что она сошла с ума. Красиво, интеллектуально, но окончательно. Миф заразил её. И она требовала от меня кровавой жертвы на его алтарь. Буквально.

– А если я не пойду?

– Тогда Сёма умрёт по-настоящему, – сказала она без тени сомнения. – И ты будешь виноват. Потому что это ты начал эту игру. Ты создал Токмакова. А теперь он требует автономии. Ты обязан пройти путь до конца.

До конца. Какой конец? Моя смерть? Её смерть? Написание романа кровью на ржавой стене? Я посмотрел на открывашку в руке. «Для следующей двери». Значит, это ещё не конец. Это только начало какого-то кошмарного квеста.

Час до полуночи. Я был в своей комнате. Борис Николаевич смотрел на меня с немым укором, потом подошёл и ткнулся мордой в колено. Единственное живое существо, которое любило меня не за Токмакова. Я взял его на руки, прижал. Он терпел.

Передо мной лежали инструменты: новый, дешёвый канцелярский нож, купленный в круглосуточном ларьке, и пустой баллончик от краски, который я предварительно вымыл. План был таков: порезаться неглубоко, налить немного крови в баллончик, добавить воды (чтобы растянуть), встряхнуть и… писать. Писать свою «правду». Это же театр. Я не собирался истекать кровью за искусство. Хватит капли. Символично.

Но чем ближе было время, тем больше я чувствовал, что это не сработает. «ОН ЧУВСТВУЕТ ЛОЖЬ». Кто он? Тот, кто пишет записки? Или сам миф, оживший в коллективном безумии?

В 23:30 я вышел. Алёна ждала меня у подъезда. Она молча шла рядом. Мы не разговаривали. Дорога до промзоны казалась похоронной процессией. Башня высилась в лунном свете, как чёрный гнилой зуб, вросший в десну неба.

Внутри было темно и страшно. Фонарик выхватывал наши же старые надписи, которые теперь выглядели как детские каракули. Я достал баллончик. Рука дрожала. Алёна стояла в стороне, наблюдая. Ждала спектакля.

Я приставил нож к кончику пальца. Больно. Я всегда боялся боли. Сделал легкий надрез. Тёплая кровь выступила каплей. Я поднёс палец к горлышку баллончика, выдавил несколько капель. Жидкость внутри окрасилась в слабый розовый цвет. Этого мало. Слишком мало. Это будет не «кровью», а «водой с примесью крови». Он почувствует ложь.

С отвращением к себе, я приставил нож к ладони, под основание большого пальца. Место, где порезы болезненны, но неопасны. Глубже. Кровь хлынула сильнее. Я поймал её струйку в баллончик. Темно-красная струя смешалась с водой. Стало темнее. Достаточно.

Я заклеил порез куском пластыря, который предусмотрительно взял. Рука пульсировала болью. Теперь надо было писать. Но что? Правду.

Я поднял баллончик, встряхнул его. Подошёл к самой большой, чистой стене. Нажал на распылитель.

И понеслось. Я не думал о стиле, о паланиковских завихрениях. Я выплёскивал ту самую правду, которую Алёна считала гениальной. «Я ЛЁВА ШМУКЛЕР. Я НИЧТО. Я ПРИДУМАЛ ТОКМАКОВА ОТ ТОГО, ЧТО МНЕ НЕЧЕГО БЫЛО ЕСТЬ. Я ВОРОВАЛ У БОМЖЕЙ И СУМАСШЕДШИХ, ЧТОБЫ КАЗАТЬСЯ ГЛУБОКИМ. Я ВЛЮБИЛСЯ В ДЕВУШКУ, КОТОРАЯ ВЛЮБЛЕНА В МОЮ ЖЕ ВЫДУМКУ. Я ТРУС. Я ЛГУН. МОЙ РОМАН – ЭТО ТОШНОТА, ПЕРЕЛИТАЯ В WORD. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЮ ДЫРУ. ЗДЕСЬ НИЧЕГО НЕТ. И ЭТО ВСЯ ПРАВДА».

Брызги красно-бурой жидкости летели на стену, стекали потеками. Это было отвратительно, пахло железом и отчаянием. Я писал, пока баллончик не опустел. Отступил на шаг. На стене краснел манифест самоуничижения. Искренний. По-настоящему.

И тогда в башне что-то щёлкнуло. Негромко. Как будто сработал замок. Мы обернулись. Из темноты, из угла, куда не падал свет фонарика, вышел человек. Не Сёма.