Алексей Халеев – Палимпсест (страница 2)

К нам приехали первые «паломники» – хипстеры с фотоаппаратами, искатели острых ощущений. Они фотографировались на фоне надписей в башне, искали Сёму для селфи. Сёма, обладавший врождённым чутьём на абсурд, торговал «реликвиями»: ржавыми гвоздями «с башни Токмакова», банками с «воздухом его вдохновения». Мы начали зарабатывать. Сначала копейки, потом – настоящие деньги. Я купил Борису Николаевичу дорогой корм, и он посмотрел на меня с новым, уважительным недоумением.

Именно в этот момент, когда наш план начал работать с пугающей эффективностью, появилась она. Алёна. Журналистка из модного онлайн-журнала, пишущего о современной культуре. Стильная, острая, с глазами, которые видели насквозь. Она пришла не как турист, а как следователь.

– Я хочу найти того, кто это всё придумал, – сказала она прямо, глядя на меня в упор. Мы сидели в убогой забегаловке, и я чувствовал себя её подопытным кроликом.

– Что придумал? – попытался я блеснуть непроницаемостью.

– Токмакова. Весь этот цирк. Это гениально. Это лучший художественный жест за последние пять лет. Но за каждым жестом стоит жёст. Кто он?

Я лгал. Говорил, что просто исследователь, энтузиаст. Но она улыбалась той улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что ты врешь, и мне нравится смотреть, как ты изворачиваешься». Алёна стала появляться всё чаще. Она втерлась в доверие к Сёме, который, к моему ужасу, начал таять под её вниманием и рассказывал всё больше «подлинных» деталей, часть из которых мы даже не придумывали. Он начал импровизировать, и его импровизации были блестящи и опасны. Он рассказал ей про «последнюю рукопись» – не просто текст на стене, а некий артефакт, который Токмаков завещал найти «достойному».

– Что это за артефакт? – спросила Алёна, и её глаза горели азартом охотника.

– Книга, – мрачно сказал Сёма, вдохновлённый своим новым ролью. – Книга, написанная не чернилами. А болью. Настоящей. Её можно найти только там, где сходятся три луча: лунный, от фонаря и от горящего мусора. И только если у искателя… пусто в кармане и в душе.

Я готов был убить его. Мы ничего такого не планировали! Но Алёна загорелась. Она решила найти этот артефакт. И её решимость, её вера в миф, который мы создали, были настолько сильны, что начали влиять на реальность. Вернее, на меня. Потому что в какой-то момент, наблюдая за её исступлёнными ночными поисками в промзоне, я понял ужасную вещь. Я влюбился. Влюбился в женщину, которая была влюблена в мою же химеру. В фантом. В Аристарха Токмакова. И чтобы быть ей интересным, мне приходилось быть не собой – жалким Лёвой Шмуклером, а проводником в мир мифа. Я говорил с ней о Токмакове так, как никогда не говорил о своих реальных мыслях. Я цитировал его выдуманные тексты, и она слушала, затаив дыхание. Я стал заложником собственного спектакля.

А затем случилось непредвиденное. То самое, о котором не пишут в учебниках по созданию литературных мистификаций. Настоящая мистика.

Однажды утром, придя в башню, чтобы добавить очередную порцию «пророчеств», я обнаружил новую надпись. Её не было вчера. И её не мог сделать Сёма – он был с похмелья и спал в своём котле. Надпись была сделана тем же баллончиком, что и мои, но почерк… почерк был другим. Угловатым, нервным, совершенно непохожим на мой размашистый стиль или на корявые буквы Сёмы. Она гласила:

«ШМУКЛЕР. ТЫ НОСИШЬ МОЮ МАСКУ, НО ТВОЁ ЛИЦО ПРОГНИЛО ИЗНУТРИ. ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ ПИСАТЬ МОЮ БОЛЬЬЮ, НО У ТЕБЯ БОЛИТ ТОЛЬКО ЖИВОТ ОТ ДЁШЕВОЙ ЛАПШЫ. Я ЗДЕСЬ. И МНЕ НЕ НРАВИТСЯ, КАК ТЫ ВЕДЁШЬ МОЮ ПЬЕСУ».

Меня бросило в холодный пот. Это была шутка? Чья-то злая, очень точная шутка? Я оглянулся. Башня была пуста. Только ветер гудел в дырах ржавого металла. Я стёр надпись, стараясь не дрожать руками. Но слова врезались в мозг.

С этого дня всё пошло наперекосяк. Надписи стали появляться регулярно. Всегда, когда меня не было. Всегда – болезненные, точные, бьющие прямо в цель. Они комментировали мою жизнь, мои отношения с Алёной, даже мои тайные мысли. «ОНА ЛЮБИТ ПРИЗРАКА, КОТОРОГО ТЫ ВЫДУМАЛ. КАКОВО ЦЕЛОВАТЬ ЕЁ, ЗНАЯ, ЧТО ОНА ЦЕЛУЕТ ЕГО?». Это было невыносимо. Я подозревал всех: Сёму (но он физически не мог писать в таком стиле), Алёну (зачем?), каких-то посторонних шутников. Но чувство было иным. Так, словно миф, который я создал, материализовался. Так, словно Аристарх Токмаков, раздражённый плохой игрой актёра в своей роли, вышел на сцену и начал диктовать свои условия.

А потом исчез Сёма-Консерва. Не просто ушёл. Исчез. В его котле осталась нетронутая тележка, половина манифеста «Килька», записанного на картонке, и странный предмет: старый, совдеповский карандаш с надкусанным грифелем. Алёна, обнаружившая исчезновение, была в панике. Но не от страха за Сёму, а от восторга.

– Понимаешь? – говорила она, её глаза сияли почти безумным блеском. – Это часть ритуала! Он ушёл, чтобы найти артефакт! Или… или его забрал сам Токмаков! Мистификация зашла слишком далеко, она стала реальной!

Я смотрел на неё и видел, как наша ложь, наша игра, пожирает нас. Сначала она съела мою реальность, теперь, возможно, съела Сёму. А потом взгляд Алёны упал на меня. И в нём была не любовь, не симпатия. Было жадное, ненасытное любопытство.

– Лёва, – сказала она тихо, почти шёпотом. – А что, если ты… не просто исследователь? Что, если ты… знаешь больше? Что, если ты… часть этого? Его голос?

Я не ответил. Я не мог. Потому что в этот момент в кармане у меня завибрировал телефон. Пришло СМС с неизвестного номера. Всего две строчки:

«ПРОДОЛЖАЙ ИГРУ, АВТОР. АКТ ВТОРОЙ НАЧИНАЕТСЯ. СЦЕНАРИЙ МЕНЯЕТСЯ. ИЩИ КОНСЕРВУ В БАНКЕ С НОМЕРОМ 13. П.С. ЕЁ НАДО ОТКРЫТЬ НЕ КЛЮЧОМ. ЧЕРЕПОМ».

Я поднял глаза и встретился с взглядом Алёны. Она смотрела на мой побелевший лицо.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Нет, – прошептал я. – Всё по плану. Всё идёт… как должно идти.

И понял, что уже не я управляю историей. Ею управляет кто-то другой. Или нечто другое. Мой роман вырвался из-под контроля и начал писать меня. А сатира об искусственном успехе превращалась в настоящий мистический триллер, где цена за славу могла оказаться невыразимо высокой. И первой платой, похоже, стал Сёма.

Глава 2: Банка номер тринадцать

Тело не болело. Оно пело. Гимн абсурда на мотив вселенской пустоты. Я стоял на свалке, которая была мне и домом, и храмом, и теперь – местом преступления. Утро пахло горелым пластиком и надеждой, которой не следовало быть. Сообщение на телефоне горело как язва на совести. Ищи консерву в банке с номером 13. Её надо открыть не ключом. Черепом.

Алёна не отходила от меня ни на шаг. Её дыхание было частым, возбуждённым. Она уже не скрывала, что видит во мне не Лёву, а некую фигуру на шахматной доске Токмакова – то ли пешку, то ли ферзя, но точно участника игры.

– Что будем делать? – спросила она, и в её голосе звучала не просьба, а требование соучастника.

– Искать, – ответил я тупо, потому что мозг отказывался выдавать более сложные конструкции.

Банка номер 13. На свалке, где Сёма-Консерва обитал годами, банок были тысячи. Консервных, стеклянных, жестяных из-под краски, химикатов, еды. Целое мегаполисское месторождение ржавого металла. Нумерация могла быть на дне, на крышке, на этикетке. Или её не было вовсе. Это могла быть метафора. Но сообщение было слишком конкретным, чтобы быть метафорой. Черепом. Эта деталь леденила душу.

Мы начали поиски. Алёна – с фанатичным рвением, я – с ощущением, что рою себе могилу. Она фотографировала каждую подозрительную банку, вела заметки в блокноте, бормотала что-то о «символике числа тринадцать в маргинальной эсхатологии». Я же просто переворачивал хлам, и в голове стучала одна мысль: «Сёма, где ты, старый ублюдок? Если это твоя шутка, я убью тебя второпях».

Через три часа, когда солнце начало жестоко припекать, а руки были исцарапаны ржавчиной, Алёна вскрикнула. Не от восторга, а от ужаса. Она стояла возле кучи промышленного мусора, где валялись старые двигатели, и смотрела вниз, зажав рот ладонью.

Я подошёл. Там, в тени от гигантского маховика, аккуратно, почти ритуально, были выставлены тринадцать банок. Старых, деформированных, без этикеток. Они стояли в круг. А в центре круга лежал предмет. Не череп. Пока нет. Это была… банка. Побольше. И на её запотевшей, грязной жести был нацарапан (тем же угловатым почерком, что и надписи в башне) номер: 13.

Алёна протянула руку, но я схватил её за запястье.

– Не надо.

– Почему? Там может быть ключ! Подсказка!

– Там может быть что угодно, – сказал я, и в горле пересохло. – Там может быть часть Сёмы.

Она вырвала руку, но не полезла. Мы стояли и смотрели на эту банку, как древние люди на менгир. Она излучала тихое, зловещее безумие.

– «Открыть не ключом. Черепом», – процитировала Алёна шёпотом. – Это… инструкция? Или угроза?

– Возможно, и то, и другое.

Нужен был череп. Но где его взять? Я огляделся. Свалка была полна «останков» цивилизации: пластиковые черепа игрушек, разбитые телевизоры с похожими на пустые глазницы экранами, круглые ржавые редукторы. Но всё это было не то. Требовалась подлинность. Или её иллюзия.

И тут я вспомнил. У Сёмы был «талисман». Он называл его «Хозяин Свалки». Это был настоящий череп небольшого животного, собаки или лисицы, найденный им давно. Сёма наряжал его в разный хлам – проволочную корону, окурок в глазнице. Он говорил, что череп даёт советы. «Хозяин сказал – сегодня рыться в зелёном контейнере, там будет сюрприз». И ведь часто находил что-то ценное. Я всегда думал, это его бомжеская мифология. Теперь эта мифология оборачивалась против нас.