Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 9)

В 1594 году, июля 22-го, священник Суходольский, панотец Наум, явившись в уряд гродский Владимирский, горько и слезно жаловался на шляхтичей Оранских. Дело же было вот в чем. Оранские, разбойничая в округе с толпой своих слуг, вооруженных ручницами и прочим огненным боем, наехали на суходольские земли, принадлежащие князю Юрию Чорторыйскому. В это время никак сам нечистый дернул отца Наума поехать на свое поле осмотреть пашню, – и вот, свершив мирное это дело, панотец возвращался домой, и тут его встретили разбойные шляхтичи. Предлог для задержания панотца был вполне благороден: Оранские просили священника прочесть отходную молитву над неким простреленным и умиравшим в муках человеком. Священник исполнил свой долг и шляхетскую просьбу, однако после этого Оранские схватили его, били и мучили, привели в свое имение Ораны и, посадив в тюрьму, приковали его цепью к уже бездыханному телу того человека, над которым панотец прочитал отходную молитву.

Надо также отметить, что эта жалоба так и осталась в судовых гродских книгах без какого-либо вразумительного ответа, а тем более действия. Да и кто таков был этот малый суходольский панотец Наум, чтобы на него еще тратить драгоценное время возных, подсудков и судей?..

Превелебный же Кирилл, дабы как-то утихомирить и приостановить нападки на него пана Александра Семашко, подал на него жалобу в Люблинский трибунальный суд, зная, что совсем ничего не добьется в нашем Луцком гродском суде, где безраздельно властвовал пан Александр. Владыка доказывал в жалобе, что он имеет полное право жить в Луцком замке, в епископском доме, и свободно отправлять богослужение в соборной церкви святого Иоанна Богослова, потому что все его предшественники, епископы Луцкие и Острожские, с давних веков при той церкви жили и при ней жизнь скончали, спокойно отправляя богослужение; тем более что в церкви сей тела государей христианских, великих князей русских, лежат и гробы их находятся. Кроме того, епископ Кирилл просил трибунальный суд взыскать с пана Семашко 10 тысяч злотых в вознаграждение за убытки и оскорбления.

Люблинский трибунал определил, что Кирилл Терлецкий должен пользоваться епископской властью и уважением, как ему то и подобает, и жить в епископском доме, в замке Луцком, отправляя богослужение в соборной церкви, – по стародавнему обычаю. Что же касается 10 тысяч злотых, то столь щекотливый вопрос трибунал не смог решить достоверно на месте и препроводил дело в суд гродский Владимирский для всестороннего исследования и рассуждения, предписав тяжущимся сторонам явиться в тот суд в ближайший судовой срок.

И хотя суд Владимирский решил дело в пользу епископа, адвокаты пана Александра Семашко, объявив свое неудовольствие, опять перенесли дело в трибунальный суд апелляционным порядком.

Но пришел час отстраниться от сих страшных и порой бóльшее зло предвещающих судовых актов и открытым взором взглянуть на нашего тяжущегося с неутомимым Семашко епископа, изнемогающего под таким непосильным бременем.

Размышляя о превелебном Кирилле в его толиких страданиях, я представляю в мыслях своих и вызываю на погляд света сегодняшнего те скорбные, а не радостные, как должно, для епископа пасхальные дни 1591 года, когда он, удрученный жаждой и голодом, столь остро ощущаемыми его изнеженным телом, сидел в холодной, пустой и гулкой замковой церкви соборной, и вокруг, невидимый и не спящий в пасхальной ночи, лежал его Луцк, епископская столица Волыни: доносился до слуха его густой и раскатистый благовест праздничных колоколов, сквозь приотворенное в темень окно веяли сырые, живительные и ни с чем не сравнимые запахи очередной нарождающейся весны, осененной благодатию великого Празднества…

О, благословенная, милая моя Русь-Украина!..

Светлая Пасха Христова…

Весна земли твоей и обновление бытия…

Потемнелые льдины, величественно и неспешно плывущие в стрыйской свободной воде, играющей веселыми отражениями-бликами.

О, пасхальная мати моя, Русь-Украина, – сохраниться тебе и пребыть в веках нерушимой и юной!..

Думал ли об этом и тако наш заключенный епископ, лишенный радости пасхальной заутрени, я не знаю, но мнится мне, что в эту пронзительную и чудесную ночь воспоминания о главном событии нового времени, преобразившем ток всей мировой истории, душа Кирилла, не совсем еще омраченная хитробесием и зловерием, сквозь пелену обиды на старосту пана Александра Семашко, должна была содрогаться от припоминательной радости, когда начинал звучать в памяти особым строем пасхальный кондак, на осьмый глас выводимый хором небесным:

«Аще и во гроб снизшел еси, Безсмертне, но адову разрушил еси силу, и воскресл еси яко Победитель, Христе Боже, женам мироносицам вещавый: Радуйтеся! и Твоим апостолом мир даруяй, падшим подаяй воскресение.

Воскресение Христово видевше, Поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняимся, Христе, и Святое воскресение Твое поем и славим. Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем, приидите вси вернии, поклонимся Святому Христову воскресению. Се бо прииде Крестом радость всему миру, всегда благословяще Господа, поем воскресение Его; распятие бо претерпев, смертию смерть разруши».

Мню сие, ибо все-таки епископ Кирилл был пока еще человеком церковным.

Он был один, – и никого не было в храме, – и это в такой день и в таком месте!.. Просто не верится в таковое. Ведь храм сей соборный во имя святого Иоанна Богослова был построен на этом месте святом в 1180 году древнерусским князем Ярославом Изяславовичем и был на землях сих первым строением из белого камня, а не из древа, и с той поры не бывало такого пасхального дня в истекших столетиях, чтобы не звучал здесь пасхальный привет, – даже когда Луцкий посад был раздавлен татарской навалой в 1255 году, а замок выдержал осаду Куремсы, племянника Батыя… И вот – такой вот пасхальный подарок от старосты, совсем недавно еще бывшим по вероисповеданию православным… Горела пред чтимой иконой единственная восковая свеча, перевитая золотой нитью, и откуда-то, может быть, из города, лежащего у подошвы Любартовой горы, доносилось это тихое пение: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав…»

Или, быть может, это сами ангелы правили в вековых этих стенах незримую службу?..

И пальцы епископа в щепоти поднимались ко лбу, и он творил размашистое и истовое крестное знамение, шепча холодными устами молитву…

Так ли все было?..

Или иначе?..

Но если иначе и если ангелы не пели праздничного кондака, и владыка не ощущал ничего, кроме сосущего голода, пекущей гортань жажды и невероятной обиды на старосту, то вкупе с ними должен был он слышать иные слова и видеть иное.

Ибо ночь та была не простая.

Сказано святыми отцами тысячу лет назад, что над каждым мирянином зрит очами духовными подвижник единого беса, над монахом же – двух.

Сколько бесов реяло в ту пасхальную безмолвную ночь над велебным Кириллом – исчесть невозможно, ибо нет зрения такового духовного, дабы увидеть их, но, по всему судя, было их весьма много.

Может быть, именно в эту самую ночь, проведенную велебным епископом в уединении, ступил к нему прямо из алтаря некий человек, одеянный в черное все, ночи беспросветной подобное, или же не человек, а ему уподобленное существо, для умиротворения и неиспуга епископского принявшее вид и зрак человеческий.

Они остановились друг против друга, ибо епископ, увидев его, восстал с седалища своего и ступил к нему по вольной воле своей, – и между ними не было произнесено ни единого слова, ибо владыка с замирающим сердцем услыхал в самом себе все то, к чему сейчас призывался…

Было так.

Искусительно описать хотя бы бледность великую лица сего падшего ангела, явившегося епископу Кириллу Терлецкому, – аз, грешный Арсенко Осьмачка, тоже однажды видел подобное, и, кажется, это был все тот же демон, помрачающий разум и губящий душу, – но на словесное описание оного нет мне небесного благословения. Посему лишь скажу, искушения избегая и греховный прилог отсекая: бледен он был.

Был он – бледен…

И зная, каким вышел епископ из несостоявшейся для него ночи пасхальной, я могу заключить о достоверности явления ему самого сатаны.

Была ли, по обычаю, продана епископом душа за блага земные? Был ли договор, скрепленный кровью, как писано в хрониках прежних веков о таковых людях, Кириллу подобных? И что было предписано епископу сделать? Все эти вопросы навсегда остались покрытыми непроницаемой тайной.

Отражение бледности чужеродной, отблеск ее, до самой смерти в мае 1607 года остался на владычном челе.

Размышляя над всем последующим, сопоставляя свидетельства очевидцев, судовые акты, в которых отражалась лишь слабая тень той прошлой громокипящей жизни, положившей начало и бесконечное продолжение дням нашим сегодняшним, со всеми нашими бедами, войнами и погибелью, и бумаги иные, в общих чертах можно догадаться о сути и смысле той таинственной сделки в пасхальную ночь 1591 года, ночь сугубого епископского одиночества, ибо когда рассвело, в древней соборной церкви в замке Любарта уже находился во всем другой человек.

Справщики и позднейшие летописцы, коим уподобился и аз грешный, обращавшие внимание на эти поразительные изменения, произошедшие с превелебным владыкой Терлецким, пытались объяснить их тем, что епископ, будучи знатного происхождения, воспитывался в роскоши и весьма любил земные греховные блага, и потому воля его изначально была несколько размягчена и ослаблена, прежде чем он получил ощутимые жизненные тяжелые уроки от религиозного перевертыша-ренегата пана Александра Семашко. Кроме того, летописатели и самовидцы утверждают, что епископ Кирилл не имел тех твердых убеждений, известных в святоотеческой традиции, которые в несчастьях дают человеку, обладающими ими, неодолимую силу. Не подлежит сомнению и то, что пан Семашко действовал против епископа подобными методами при прямом и дальновидном попустительстве короля Сигизмунда III, управляемого в свою очередь иезуитами и в целом урядом Речи Посполитой, предоставив свободному епископскому выбору либо оставаться верным православию и подвергаться вечным преследованиям таких вот семашек, и, вполне вероятно, подвергнуться даже мученичеству и исповедничеству жизнью своей, что вовсе не входило в резоны бытия и жития сытого и превеселого в сане епископа, или же, сообразуясь с устремлениями как Рима, так и уряда польского, стать униатом (или недокатоликом-недоверком), – но стать таковым не столько лично, сколько принеся Риму дары: бросив Русскую Церковь под шитые жемчугом папские башмаки… И в награду за дар сей наслаждаться спокойствием, неотчуждаемым богатством и великими почестями. Ну и славой, конечно же, как «возобновителя единой и неразделенной Церкви Христовой».