Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 11)

Будучи епископом соседней с Луцкой епархии и участником всех ежегодных духовных соборов, что проходили как раз в его епархиальном городе Бресте, епископ Мелетий, вероятно, ведал о многих тайных делах и приуготовлениях, которые во всей красе откроются всему нашему миру только осенью 1596 года, доселе же бывших под спудом. Посему тотчас же, проведав о кончине Мелетия, превелебный Кирилл ринулся в Городок и занялся тщательным разбором бумаг, принадлежавших покойному. Конечно, ничто, вывезенное Кириллом из Городка, не попало в Луцкий архив и не слетело под Стырову башню в мои лапы, – потому мне и тем, кто еще, верю, придет мне на смену, остается только гадать о том, что же было занотовано в тех документах о внутрицерковных делах, которые Кирилл просто сжег в печке, а частью увез бесследно с собой.

Монастырское и церковное имущество, оставшееся после смерти епископа Мелетия, было по обычаю «расхищено родственниками и другими приближенными лицами».

По смерти превелебного Мелетия Хребтовича остались незанятыми две крайне важные иерархические должности в Церкви: архимандрия Киево-Печерская и епископство Владимирское. Архимандритом стал Никифор Тур. Для передачи монастыря ему прислан был от короля коморник королевский пан Сосницкий, который, составив опись движимого и недвижимого имущества монастырского, ввел Никифора Тура во владение монастырем и всеми принадлежащими ему имениями.

О том негде будет больше упомянуть, и только здесь изыщу я возможность исчислить по описи той комория пана Сосницкого обширные имения славной на весь мир обители Киево-Печерской.

Ей принадлежали: город Васильков с укрепленным от неприятелей замком, местечко Радомысль – с таковым же замком, 59 сел в поветах Киевском, Овручском, Луцком, Пинском, Новоградволынском, Мозырском и Оршанском; рыбные ловли на Днепре, рудокопный завод над рекою Мыкою, дани медовые и иные доходы с пяти сел в Полесье, дань медовая с королевских сел Бобруйской волости, ежегодно приносившая меду до 300 пудов, и «некоторые другие доходы», как сказано в коморничей описи.

Епископом Владимирским и Брестским назначен был королевским повелением от 1593 года «в награду за его верные услуги королю и Речи Посполитой» Адам Поцей (или же Потей), каштелян Брестский, при посвящении в духовный сан наименованный Ипатием. Епископ этот прославился не уголовными преступлениями, как наш именованный Кирилл, но неистовой ревностью в деле отдания Церкви под владычество римского папежа. Хотя, думаю так, пусть бы лучше насиловал «вшетешниц, белых платков» и оружно грабил бы всякого, кто под руку попадет, как Кирилл, чем то, что с Кириллом они потом сотворили. Но должное отдадим и обширной учености Поцея – в отличие от вовсе неписьменного Кирилла, – он много чего написал и оттиснул гражданским шрифтом в друкарнях виленских и других. Исчислю труды его для полноты изложения своего: в 1595 году книжицу «Уния, альбо Выклад преднейших артикулов к зъодноченью Греков с костелом Римским належащих», а в 1608 году – «Гармонию, альбо Согласие веры, сакраментов и церемоний святыя Восточныя Церкви с костелом Римским». Помимо сего, составлено было по его поручению сочинение «Антиррисис», и в 1598–1600 годах три раза издавали ее униаты, в приложении к сочинению этому Ипатий помещал свои пространные рассуждения о первенстве папы. Особенным богословским содержанием отличается его ответ александрийскому патриарху Мелетию (Пигасу). Мне вряд ли придется возвращаться далее мыслью досужей к этой полемике, посему кратко исчислю вовсе не бесспорные доводы Поцея в ответе преждереченному патриарху.

«Греческий берег не может быть надежным путем жизни вечной…» – так Поцей доточно писал. И далее – кратко скажу: Евангелие у греков искажено, отеческие предания поруганы и перерваны, святость оскудела, – все расстроилось и распалось в турецкой неволе… В Александрии вместо Афанасия теперь Кальвин, в Константинополе Лютер, и в Иерусалиме Цвинглий (так намекал Поцей на Кирилла Лукариса и на самого Мелетия, учившегося в Аугсбурге). И Поцей поэтому предпочитает Рим. На Западе теперь – «студенец правды», чистота веры и твердый порядок… Тако он мыслил и тако утверждал словом своим.

Ищущий повода – всегда оный находит, это известно. И на солнечном диске, говорят ученые астрономы, есть темные пятна какие-то. Но это не значит, что декретом надобно отменить солнечный свет. И потом: ты считаешь, что у папы – «студенец правды», хорошо, пусть будет так: сними епископские одежды свои и отдайся под власть папы лично – прелатом ли или простым шляхтичом-исповедником. Но зачем ты русскую церковь, которой уже свыше шестисот лет исчислено, тащишь вслед за собой? Причем тащишь – обманом. Без рассуждения и обсуждения свободного, по-цыгански подменив золото начищенной медью и сладкими словесами о будущих земных благах. И даже – «вечную жизнь» обещаешь под папой… А чего же тогда Лютеру с Кальвином не хватало под папою? Не хотели разве они «жизни вечной»? Напротив, именно оную и взыскивали искренне. Они же и родились в ереси той – в «студенце правды», и знали оную до ее сатанинских глубин, но вот, поди ж ты, решили оковы папские сбросить… А вместе с ними – и на Британских островах король Генрих VIII еще когда – в 1534 году – разорвал всякие отношения с Римом… Наверное, не разумели они прикровенного о Риме, а вот Поцей с Кириллом – наши значные хуторяне – эти как раз уразумели дивным образом… Если бы довелось мне с римским папежом повстречаться, – но да не будет сего в веке сем и в веке будущей жизни, – я бы тако сказал римскому мудрагелю тому: ты, падлюка, в своих пределах наведи порядок какой-то, дай лад своим люторам, кальвинам, цвинглям и прочим тюдорам, а потом уже лезь к нам в украинные русские земли со своим «студенцом правды». И хай меня ранят тогда!..

Епископ же Кирилл наш отныне в соборной полноте и упоении пожинал благие плоды примирения с можновладным паном Семашко. Летописателю, размышляя о том, допустимо предположить, что временами душа его, отвлекаясь от высокой епископской чести, взывала к былой тишине (ежели опять-таки предположить о наличии в прошлом Кирилла сей внутренней тишины, умиротворяющей и животворящей душу), но некая поврежденность ее – то ли изнутри, то ли извне – была несомненно. Но отчего же, – задавал я себе вопрос, отрываясь от судовых актов, созерцая миготливый огонек каганца и отлетая душой и мыслью своей в некий ирий, что лежит, как известно каждому посполитому, между воздухом, которым мы дышим, и твердью небесной, за которой начинаются иные миры и куда попадают души усопших и мы сами в свой срок попадем, – отчего же от внешних Семашковых казней была та поврежденность, или от того, что с ним совершенно явно и точно – без всяких моих догадок и предположений – случилось в ту Пасхальную ночь 1591 года?.. Думаю, сам велебный владыка, будучи человеком вполне себе светским и духом веселым, особенно и не задумывался об этих материях, но беспристрастный составитель фрагментарной истории луцкой епископии обязан размыслить дело сие до пределов, которые попущены ему Богом. Для чего он, вероятно, и рожден в этом времени и наделен даром видения, разумения и письма.

Поврежденность, произошедшая с велебным Кириллом, была, на мой погляд, подобна чахотке: боль тела (или души) отсутствовала как таковая, но легкая горячечность и болезненное оживление замечались в поведении явственно. Ткань, пораженная тлением, проваливалась кусками, но безболезненно, и владыка до времени ничего не чувствовал и не ощущал, – только странную сухость, только горячечность и не всегда уместное оживление, о котором будет еще мною рассказано. Внешне он казался прежним: столп нашего русского православия, патриарший экзарх, неутомимый защититель епископии и всех земных владений ее, любитель церковного пения и богослужебного благолепия, – так внешне жив, крепок и цел он, что и заподозрить не мог никто, что изнутри владыка был снедаем огнем, и что скоро внутренности тела (души) его будут выедены дотла, – и опадет он, как подмытый берег в речную темную воду, крепкий остов его, превратившийся в скорлупу, в которой больше нет крепости, силы и смысла. Болезнь, или же рекомая поврежденность, неслышно и нечувствительно распостранялась в душе, пробиваясь огненными языками наружу, – и вот проглядывали уже малые темные пятна, будто бы кожу (жизнь его в мире внешнем) изнутри опаляло этим огнем, – отсюда обиды на прошлое, от которых мрачнело лицо владыки, отсюда тягостные и взывающие к отмщению припоминания, и самое первое из этого, ослепляющее черным огнем: Фалимичи, сентябрь 1590 года: казалось, он снова и снова слышит крики и воинственные возгласы приступающих к Фалимичскому замку вооруженных людей – холопов секретаря королевского Мартына Броневского, видит убитых, распростершихся в пожухлой траве…

Фалимичи!..

Но только ли это?..

И исчисленное опять таким образом, как в предлежащей мне кипе припавших пылью листов, было сродни тому, как если бы кто-то из шутников сыпанул бы пригоршню порохового черного зелья на тлеющие багровым уголья костра, – и епископу, едва переведшему дух от счисления обид и припоминаний, открылась некая простая и ясная мысль, будто подсказанная со стороны: для того, чтобы в будущи́не избежать подобных казней и мук, нужно не бездарно и по-христиански смиренно жаловаться «плачливе и обтяжливе» уряду на сильного, наглого старосту, с коим, в общем-то, примирение было достигнуто, как и было ему обещано в ту одинокую Пасхальную ночь, но объединившись или же договорившись о местах достойного промысла, дабы интересы их не пересекались в пространстве, чинить по своему разумению – правду.