Это, разумеется, канва внешняя, но и она важна для глубинного постижения прошедших событий, но как тело без духа мертво пребывает, так и внешние приметы не могут до конца объяснить истинные причины толикого падения как епископа Кирилла Терлецкого, так и всей Церкви нашей в целокупности, или отколовшейся вслед за епископами посполитой частью ее. Ведь что говорить, – не единый епископ Кирилл подвергался таким искушениям, но многие наши русские иерархи… Вспомнить хотя бы епископа Иону Борзобогатого, или нареченного епископа Марка Жоравницкого, или же владыку Холмского, а затем Владимирского, Феодосия Лазовского, но ничье нравственное, человеческое и религиозное падение не повлекло за собой такого церковного разрушения, как падение и духовная гибель превелебного нашего Кирилла Терлецкого.
Но рассуждая об этом сейчас, на половине нашего мысленного пути по истории луцкой епископии и ее возглавителя епископа Кирилла, я поневоле забегаю вперед, нарушая блаженную риторическую композицию, и посему предадимся, любый читальник мой, мудрой воле мерно текущей хроники нашей и впредь не будем поспешать в изъяснении.
Итак, договор с сатаной, как и бескровная сдача епископского служения силам зла состоялась, и через год – в 1592 году, июня 22-го дня, епископ Кирилл Терлецкий заключил с паном Александром Семашко мировую сделку: былые супротивники лично явились в уряд гродский Владимирский и торжественно объявили, что при посредстве неких таинственных «приятелей» они прекращают и уничтожают все возникшие между ними тяжбы. Епископ и духовенство церкви соборной святого Иоанна Богослова на вечные времена отреклись от обвинений в обидах и оскорблениях, причиненных Семашко духовенству и церкви. Со своей стороны, староста освободил епископа и соборное духовенство от всех обвинений и судебных исков. В силе оставлен был только трибунальский декрет, на основании которого велебному Кириллу было предоставлено пользоваться епископской властью и уважением, а также отправлять богослужение в Луцком соборе по стародавнему обычаю.
Итог малый сей невиданной на Волыни тяжбы между двумя главными особами столичного града кажется мне несколько странным: то, что и так по праву принадлежало епископу и что было уже прежде определено судом трибунальским в Люблине, во Владимире просто подтвердили, – и все, и владыку это – вдруг – вполне удовлетворило, и никаких с сей поры жалоб уже ни на что… И я все думаю, и не могу уяснить чего же здесь было больше: христианского смирения (улыбнусь), усталости от бесконечных словесных разборов и путешествий по судовым палатам городов Речи Посполитой в поисках управы на старосту луцкого, отчаяния от невозможности перешибить плетью обуха, или же просто исполнения некоего не называемого до времени вслух обязательства. О чем непреложно свидетельствует то, что как только притеснения от старосты прекратились, Кирилл становится ревностным сторонником «воссоединения» Восточной Церкви с Западной, исполняя, по всей видимости, не только «доброзычливые советы» иезуитов, но и те обязательства, принесенные им некоей сущности, о чем я уже говорил, в пасхальную ночь 1591 года в замковой церкви святого Иоанна Богослова. При всем том не все вершилось епископом Кириллом тайно, – нет-нет, – многое обсуждалось на ежегодных соборах с собратьями-епископами вполне официально и в присутствии многочисленного духовенства, кое-что обсуждалась в кулуарах и за обильными трапезами; Кирилл вне всякого сомнения обладал даром расположения к себе кого угодно, ежели ему было то нужно, ведь не случайно патриарх Константинопольский Иеремия дал ему сан и звание своего экзарха на всех землях Речи Посполитой еще в 1589 году, не случайно и сам Василий-Константин Острожский покровительствовал Кириллу во всех начинаниях, и даже – по непроверенным слухам, распостраняемым, вероятно, самим же Кириллом и его клевретами, вполне прислушивался к этой идее о «соединении церквей» воедино, – сидел на соборах и слушал, до времени особенно не вникая в особицу этого дела. Но, думаю я, Кириллу и надобно было только того, чтобы старый князь не вникал без нужды в эти разговоры, – он просто выигрывал время. А время, как известно, вспять не воротишь, и когда князь наконец-то очнулся от сладкого морока, навеянного райскими речами и магией высоких словес ни о чем превелебного епископа Луцкого, – очнулся, огляделся и опомнился, – то время уже миновало и церковный воз уже несся с кручи прямиком в бездну раскола и гибели. И не только гибели душевной или духовной, но и телесной, потому что началась та война, в первых днях коей я был самовидцем в Брацлаве, а затем и в Луцке, когда козаки Павла Наливайко взяли приступом город сей и многих людей здесь побили, – и после того, как дело Наливайко закончилось и сам он обрел кончину свою в лютой казни, война эта – религиозная по сути война, как в Европе за сто лет до наших часов, начало которой положил все тот же велебный епископ Луцкий Кирилл, – отнюдь не закончилась, но продолжалась и продолжается по сю пору.
И вот уже завершается год 1635-й, и завершается моя жизнь, но не кончается эта война. И кто знает – что будет с нашей державой Речью Посполитой? Сохранится ли еще она в целости и неразделенности, как при прежних королях, при Сигизмундах I и II, как при Батории, когда так хороша страна была наша, что слыла в Европе единственной державой без вогнищ, а граница восточная проходила под Тулой, в двуста верстах от Москвы? Ныне же вот какова ухмылка самого ангела тьмы: под видом «соединения веры» произошло губительное разделение трех народов, составляющих единое государство – ляхов, литвы и нас, русских людей, – и расколота в самоистреблении былая «держава без вогнищ»…
Но вернусь я мыслию своею от будущи́ны печальной к «Луцкой хронике» нашей прошлых годов, дабы продолжить бесстрастную нотацию бед, обид и неправд, которые чинились здесь, на Волыни, и унавоживали почву для Кириллова преступления, отступления и предательства.
И снова будет рассказ здесь о пане Александре Семашко, старосте Луцком, о других его славных деяниях, раскопанных мною в залежах судовых актов, – отсюда читальник мой наступных годов уразумеет, что не токмо превелебный Кирилл страдал тако от сего ревностного не по разуму защитника польских законов в подвластной ему луцкой земле (но и законов ли? – зададимся вопросом).
Так, все в том же роковом для Кирилла 1591 году, мая 18-го дня, Александр Семашко прислал в монастырское село Жидичин во время ярмарки вооруженных людей для сбирания в свою пользу мыта, принадлежащего по праву Жидичинскому монастырю. На другой день по его приказанию прибыл в Жидичин подстароста луцкий с вооруженным отрядом слуг и гайдуков, насильно ворвался Жидичинский монастырь и, «поселившись в нем», разослал своих слуг и гайдуков собирать мыто и прочие доходы, издавна принадлежащие монастырю.
Наблюдая такой произвол луцкого головы, и другим гродским чиновным людям захотелось легкого «духовного хлеба». И все это делалось при полном попустительстве варшавского уряда. Иным можновладным шляхтичам идеи приходили в разум очень оригинальные в грабительском смысле. Так, по окончании первого собора в Бресте, о котором я уже рассказывал прежде, в 1590 году, когда Кирилл, как достойнейший из соборян был делегирован к королю Сигизмунду с жалобами православных на притеснения ото всех и отовсюду и отправился в Сандомир для исполнения порученной миссии, – войский же луцкий Ждан Боровицкий, пользуясь такой неразумной отлучкой владыки, завладел в Остроге епископским подворьем и, испытуя под муками, допытывался у служителей епархиальных, где хранятся деньги, и грозил «жечь их железными шинами», ежели не откроют секрета. По возвращении в Острог епископ нашел, что двери в его кладовых разломаны, печати оторваны, замки у сундуков отбиты, деньги, оружие, серебряные сосуды и богатые одежды похищены, «пять бочонков мальвазии и бочка рейнского вина оказались пустыми…».
Криштоф Лодзинский, державца Дорогобужский, притеснял в своей вотчине Дорогобужский монастырь, нападая на архимандрита и монастырских крестьян. Монастырь сей, имевший фундатором и покровителем славетного князя Острожского, пользовался особенными преимуществами. Он получал в свою пользу торговое – пошлину, которая собиралась с купцов, приезжавших в Дорогобуж на ярмарку. Монастырю принадлежало так же мыто, собираемое на гребле Ильинского пруда, и капщизна от варения монастырского пива. Все эти доходы мятежный державца отнял у монастыря и присвоил себе. А в 1593 году, июня 9-го дня, для устрашения недовольных убытками монахов, Лодзинский наслал на монастырь толпу вооруженных людей, которые ворвались в келию архимандрита Феофана и чуть его не убили, «стреляя из ручниц», – архимандрит едва спас свою жизнь бегством. От державцы страдали не только мирные монахи, но и, конечно же, посполитые крестьяне, принадлежащие монастырю, – вооруженные слуги Лодзинского нападали на монастырские имения, били крестьян и грабили скудные добра их, нажитые изнурительным трудом на полях.
В 1593 году, генваря 13-го дня, почил в Бозе Мелетий Хребтович Богуринский, епископ Владимирский и Брестский, один из немногих иерархов Церкви, оставшийся до самой смерти верным святоотеческой вере. В последние годы своей жизни он прожил в мире и тишине в местечке Городке Киево-Печерской лавры, архимандритом которой был на протяжении многих лет.
