Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 12)

Правду – конечно же, а что же еще?..

Только вот вопросить вслед за Пилатом ему разума не хватило: что есть истина?.. Ибо рассуждал наш Кирилл вполне по-земному.

И ему, еще и не произнесшему и звука названия, уже стало ясно, с чего он начнет, где и как накажет застарелый порок. Скрипнул седалищем, обернувшись к окну, и мутным, закровавленным взглядом (в левом глазном яблоке от невероятного напряжения, скопившегося в нем, лопнул мелкий кровеносный сосудец, и со стороны, если бы кто-то его увидал, подумал бы, что се вурдалак, обрядившийся в епископскую мантию, – но может быть, так и было оно?) посмотрел за окно, – и взор его в новом свойстве своем обретший как бы остроту и пронзительность, проницал в мысленном зрении толстые стены епископского дома-дворца, массивный камень древнерусской церкви соборной, замковый мох, землю и щебень, и, сквозь пустые пространства луцкой округи легко достиг начала этого припоминания: сельцо Фалимичи, в неправде потерянное, и тела убитых в пожухлой сентябрьской траве…

Фалимичи!.. Вдруг в изнеможении некоем он ощутил, как тянет некая сила его в это сельцо, в тот укрепленный от неприятелей замок на холме, чуть ниже Любартовой луцкой горы, как манит не только мысль и душу его в то сельцо, но и самое тело, – и владыка будто бы чувствовал, что еще многое в его жизни будет связано у него с теми Фалимичами.

Епископ Кирилл по обычаю думал недолго и в последующих событиях проявил себя по-прежнему решительным и боевитым владыкой, достойным обладателем духовной власти над богатейшей луцкой епископией: он кликнул клевретов своих, вооружил слуг и, как писано в моих Судовых актах, «благословив на ратный подвиг» своего зятя, мужа дочери Ганны, послал «святое воинство» под Фалимичи, потерянное, как я уже рассказывал, в 1590 году. Пан секретарь королевский со своими людьми был выбит из замка, и «во время штурма» архиерейские крестоносцы изуродовали некоего пана Гижевского, которому, как стало известно время спустя, просто-напросто отрубили руку. Этот приблудный шляхтич Гижевский – ввиду того, что секретарь Мартын Броневский с позором бежал от епископского возмездия, – испил от велебного владыки Кирилла полную чашу страданий в отместку за поражение конца лета 1590 года. Как указывалось в жалобе на владыку, преосвященный Кирилл «воспретил допускать до него фельдшера и приказал еще посадить несчастного в тюрьму и морить его холодом и голодом, а по временам истязал его в своем присутствии в течение целых 12 недель».

Фалимичи снова принадлежали луцкой епископии…

Дальнейшая судьба пана Гижевского, к сожалению, неизвестна, однако сдается мне, что мучим был сей мелкий и никчемный шляхтич, которому просто было вот так отрубить руку и потом не пускать для помощи лекаря, вовсе не за давние провины перед епископом рекомого пана секретаря Мартына Броневского, но за нечто тайное, что ни в какие исторические времена, а тем паче в такие смутные, как теперешние, не предавалось свидетельству бумаги. Но ныне, рассуждая о том, я могу только догадываться… Иначе это можно объяснить только невероятными повреждениями епископской несчастной души и усугубляющейся душевной болезнью…

Так языки черного пламени пробивались наружу, на свет Божий…

Жалобу, поданную на него по этому делу, епископ счел не подлежащей разбирательству суда гродского Луцкого из-за своего духовного звания, и, хотя рекомый суд гродский нашел это дело вполне разбойным и подсудным себе, велебный в Бозе Кирилл (но в Бозе ли? Или в некоем ином обуянии духа?) уклонился от ответа за свое злодеяние и «апелляционным порядком» добился того, чтобы дело перенесли в трибунал, где оно благополучно и промыслительно затерялось в превеликом сонме инших бумаг.

Удавшееся предприятие с Фалимичами удостоверило владыку в том, что любой суд гродский можно обойти если не с той, то с другой стороны, напомнив при нужде чиновным то, что забывалось окружающими его все больше и больше: о священном чине своем и по сей оказии естественной принадлежности духовным судам, – иными словами то изъясняя, только митрополит Киевский Михайло Рагоза мог подвергнуть его наказанию. Но с владыкой Киевским недолго было Кириллу договориться вполне полюбовно и взаимовыгодно, – что и толковать о подобной безделице: ведь не без словесного наущения экзарха Кирилла Терлецкого наставлен был рекомый Михайло Рагоза после Онисифора Девочки, обвиненного в двоеженстве, патриархом Иеремией на высшую русскую кафедру – на митрополию Киевскую… И здесь – воистину рука мыла руку.

Велебному Кириллу-епископу пришлось по нраву живать временами в Фалимичах, в замке церковном. О преимуществах фалимичской жизни составитель исторической хроники Луцкой может только догадываться и – молчать. Ибо называние поднебесных духов злобы равнозначно их призыванию, – и се: слышу шорох костяных перепончатых крыл над моею скорбной главой…

Господи, помилуй меня, грешного!..

Со страхом Божиим и с трепетом приступаю аз грешный к живописанию грозного Фалимичского замка, как бы освященного в свою честь самим сатаной и окропленного жертвенной кровью бедолаги пана Гижевского, ибо сдается мне, что был он вроде заколаемой жертвы – во имя полного освобождения епископа от всех чохом десяти заповедей, на исполнении коих и зиждется мир. Увы, невозможно понять – как тогда из-под Стыровой башни, так и сегодня, из тихой кельи запорожского монастырька, когда я снова размышляю над многострадальной и скорбноглавой сей хроникой, – что именно и какие такие невероятные земные дары обрел от искусившего его сатаны злосчастный епископ Кирилл?.. Разве что бессмертия не хватало ему здесь, на земле, где стяжал он обильно все, что только можно стяжать?.. Так что же – что? – получил он взамен за душу свою?..

Такие вопрошания, как правило, подобны звуку пустому, ибо ничего ощутимого не остается от сатанинских даров: золото обращается в глиняные черепки, прекрасные соблазнительные девы оказываются обсопленными зловонными старухами, по которым ползают крупные вши, власть – пустым звуком и клоком дыма, рассеянным порывом ветра…

В древности был один такой человек, который хотел, чтобы имя его никогда не забылось. Долго думал, что же ему сотворить выдающегося, но все благое и славное в будущине требовало таланта, знаний, прилежных трудов, но ничего такого в себе человек тот не находил. А славы ему очень хотелось. И он не нашел ничего лучшего, как сжечь знаменитый храм Артемиды в своем родном городе Эфесе летом 356 года до н. э., как о том повествует Феопомп. И хотя по приговору «всей Азии» имя его – ради бесславия сущего – решено было никогда не произносить вслух, оно все же осталось в веках… Вот ведь ирония какая!.. Вот такой парадокс… Добавим и то, что в храме Артемиды погибла и единственная книга Гераклита, величайшего философа древности, «О природе». Диоген пишет, что философ поместил свое сочинение «в святилище Артемиды, позаботившись (как говорят) написать ее как можно темнее, чтобы доступ к ней имели лишь способные». Погибло и много чего еще из прочих ценностей и изощренных плодов «хитрецов», как именуются по-славянски художники.

Геростратом звала его мать, породившая толикое чудище. Таковым же Геростратом – в наших грядущих веках – останется и рекомый велебный Кирилл Терлецкий вкупе с Ипатием Поцеем, расколовшими Единую Святую и Соборную русскую Церковь.

Остановимся же, замедлим мерность движения в пространствах сей хроники Луцкой, ибо словеса мои легки, аки пух тополиный, и малозначащи, и ущербны в отъятии Духа Святого. Зная о том, что произошло после, мне все тяжелее и тяжелее выводить буквицы на грубой бумаге письмовника моего, составлять их в слова и в речения, связывать их едва уловимыми нитями смыслов, – сердце мое начинает кровоточить, а душа – невероятно томиться. Ибо ведомо уже мне, спустя сорок лет, что произошло после и что только усугубляется в некую дурную бесконечность, раковой опухоли подобную. И породило то давнее непоправимое деяние не только вооруженное противостояние и войну всех против всех, но и волну полемической литературы, составленной с обеих сторон. И что же?.. Ничесоже. Ничто не остановилось, раны духовные не затянулись, а напротив – загноились и зело воссмердели. Ересиархи-отступники уже наследовали «жизнь вечную» к сим временам, но злое дело их, та кость раздора, не токмо их пережило, но продолжает пребывать на нашей земле, все ширясь и ширясь, обильно и ревностно споспешествуемое недавно, в 1632 году только, почившим королем Сигизмундом III и нынешним Владиславом IV, его сыном. Это тот самый старший сын Сигизмунда, который в 1610 году был признан Семибоярщиной русским царем на Москве, и чеканили москали, помутившиеся разумом в те времена, уже и монету «Владислава Жигимонтовича», но царем ему и сам Сагайдачный стать не помог. Однако еще до прошлого 1634 года Владислав наш продолжал по призрачному праву пользоваться титулом великого князя Московского.

Остановимся, любый читальниче, и развернем пергаменты и свитки древних рукописей, дошедших до времени наших из глубины прежних веков, от святых отец и устроителей Церкви, дабы сверить наш сегодняшний день с благими речениями их.