Но могу ли я пребыть равнодушным?..
Тогда же, под Стыровой башней в Верхнем замке Луцка, в зимованье годов мира окрестного 1594–1595-го, я пытался удерживаться что было мочи от бездны осуждения, в которую я безвозвратно соскальзывал, и заключал ум свой в речение апостола Павла, зная, что, осуждая недостоинство превелебного епископа Луцкого, я грех сотворяю и беру его недостоинство на свою выю, на свои рамена:
«Ты же почто осуждаеши брата твоего, или ты что уничижаеши брата твоего? Вси бо предстанем судищу Христову. Писано бо есть: живу Аз, глаголет Господь, яко Мне поклонится всяко колено, и всяк язык исповестся Богови. Темже убо кийждо нас о себе слово даст Богу. Не ктому убо друг друга осуждаем, но сие паче судите, еже не полагати претыкания брату или соблазна».
И хранил я по завету сему неосуждение (или же токмо видимость онаго) до той поры, пока не разыскал в недавних совсем бумагах жалобу пана Адама Закревского на епископа Кирилла нашего о грабеже и изнасиловании девицы Палажки, и дальнейшие судовые прения по этому делу, вполне невероятному для православного иерарха. Сгорбившись над сими листами, я понял, что душа моя неминуемо пропадет за грех осуждения, ибо слова апостола были тотчас забыты мной, когда я прочел начальные строки этой истории.
«Року 1594, месяца февраля, 2 дня.
Пришедше на вряд кгродский Володимерский, до мене Федора Загоровского, подстаростего Володимерского, служебник его милости, пана Яна Тиминского, на йме Адам Закревский, оповедал и барзо обтежливе жаловал на его милость, отца Кирила Терлецкого, владыку Луцкого и Острозского, в тые слова: (…) был посланый до его милости, пана Вацлава Подорецкого, до Копылова, от его милости, пана моего (…) пан Подорецкий, его милости пану моему певную суму пенезей винен был зостал (…) взявши от его милости тую сум пенезей, в торбе, печатю его милости запечатованою, и назад с тыми пенезьми и з иншими справами до его милости, пана моего, ехал и дня вчорашнего (…) в вечор позно трафило ми се зступить ночевать дойменя его милости, впрод реченого отца владыки Луцкого, Фалимичь; то тогды его милость, выше помененый отец Кирила Терлецкий, владыка Луцкий и Острозский, препомнивше боязни Божое и срокгости права посполитого и не маючи до его милости, пана моего, и до мене, служебника его милости, жадное потребы, сам особою своею и с слугами своими, которые его милость сам лепей знает, имена и прозвиска их ведает, нашедши моцно на господу мою, пяный будучи, могло быть годин пять в ночь, на дом подданого Фалимицкого Ювка Петрашеняти, мя самого зельжил, и зсоромотил, и зшарпал; мало на том маючи, ле есче пограбил, побрал и до двора своего Фалимицкого отпровадил, то есть меновите: торбу з сумою пенезей запечатованую, которую его милость, пан Подорецкий, его милости, пану моему, через мене, слугу его милости, послал, коня шерсю морозоватого, который коштовал золотых два Польских, хомут, который коштовал грошей дванадцать Литовских, каптар, который коштовал грошей десеть Польских, дуга, которая коштовала два гроши Польских, ручница короткая, которая коштовала три таляри, шаблю, за которую дал был копу грошей Литовских, шапку, лисы подшитую, которая мне коштовала два таляры, коц, за которыйем дал таляр, што то все пограбил и побрал и до двора своего звыш менованого Фалимицкого отпровадил. И девку дей теж уцтивую, швачку ее милости, панее моее, найме Полажку (…), там же в Фалимичах, з тоей господы моее, взял (…) напрод препомневши боязни Божое, так теж и срокгости права посполитого, не паметаючи на стан духовный епископский, учинив ей кгвалт и мордерство еи паненству, яко уцтовой девце, а учинивши ей тот кгвалт и мордерство, и всадил еи до погреба и то все, што при собе мела на тот час, розсказал отняти, то есть меновите: в венку десеть чирвоных золотых, пласчь мухояровый чорный, лисы подшитый, который коштовал дванадцать золотых, шапку аксамитную, которая коштовала две копе грошей Литовских, то все пограбил и побрал и до схованя своего отдал. А она неборачка, будучи яко уцтивая девка, час обачивши, с тое пивницы утекла и пришла тут до Володимера (…). То теды тот Адам Закревский, отдавши тую протестацию на вряд кгродский Володимерский, просил мене о придане на огледане того кгвалту и мордерства тое уцтовое девки…»
Снаряженные для расследования этого необычного дела возные владимирские пан Михайло Голуб Сердятицкий и пан Карп Кобыленский на следующий день, 3 февраля, свидетельствовали таковыми словами:
«…И кгдысмы се оного кгвалту огледали, видели есмо на ней кошулю крывавую. И оповедала перед нами возными тая то девка, иж дей дня вчорашнего, зо вторка на середу, ехала есми на пудводци, от ее милости паней Подорецкой с Копылова, до именя пана своего до Шклиня; и колим ся спознила, тедым дей ступил на ночь до именя владыки Луцкого Фалимичь подданого его Ювка Петрашеняти. И коли дей вже была в ночь година або и пять, то пак дей пришедши до господы моей владыка Луцкий Кирило Терлецкий, пяный, сам особою своею и слугами своими, мене ис собою до двора Хвалимицкого вести казал, а потом, казавши слугам своим выступити и запершесе зо мною в коморе, мене уцтивую девку зкгвалтил и змордовал. А потом, закликавши слуг, казал мене обобрать… И потом дей мене казав до погреба вкинути, из которого есми, обачивши час, тут до Володимера ледве втекла. Што мы возные пытали есмо ее, еслибы ся ей тот кгвалт правдиве деяв, а еслибы не оная прирожоная кровь оных знаков на ней была… Теды тая девка Палажка под присягою поведила, иж дей той знак кгвалту и мордерства моего от власное самое особы владыки Луцкого, Кирила Терлецкого, мне ся стал, што тая девка нами возными отсветчила тот кгвалт свой…»
Блудный бес, репьем прицепившийся к удам велебного Кирилла-епископа, разумеется, требовал полного оправдания перед урядом гродским, – и вот, вняв бесовским увещеваниям, фалимичский герой, отложив до срока победы свои церковные замыслы и дела и облачившись в теплую богатую шубу, дабы не дай Бог не застудиться, отправился на поезде санном на другой же день из любимого Фалимичского замка «сражаться за правду» и отстаивать свое поруганное так нечестиво достоинство.
Да и что говорить: слишком малозначащи были возводимые на епископа обвинения от каких-то мелких людишек – слуга какого-то пана, швачка-швея непотребная, чье имя он сразу уже и позабыл за ненадобностью, – ему ли, столь искушенному в кознях и замыслах таковых, которые через неполных два года примут размер вселенского пожара и поколеблют тысячелетние устои европейского бытия, – что и произошло скоро с унией, – ему ли, реченному велебному иерарху, экзарху и прочее Церкви русской, трепетать было от каких-то панов-пачкунов Яна Циминского и служки его Адама Закревского?.. И разве «кошуля крывавая», которой тыкали в носы возных свидетели гвалта, изнасилования и мордобоя с последующим ограблением и заточением в погреб девки-швеи, разве это может служить каким-то существенным доказательством произведенного с Палажкой насилия?.. Ничуть! Эти люди – никто. А он – князь Церкви, и, если не считать Рагозу, – первый по чести в кресах восточных Речи Посполитой. Наученный беспокойной жизнью своей, велебный епископ знал, какими способами бороться с супротивными восстающими на него и как их побеждать. В документе, который я привожу ниже, кроме всего прочего любопытны и те словеса, которыми без тени сомнения в досточтимом употреблении их, характеризует самого себя наш смиренный епископ Кирилл, без ужимок, без стеснения и обиняков называясь «человеком духовным, цнотливым, добрым, спокойным…». Верно, это вовсе и не он буйствовал в Фалимичах три дня назад? И снова его незаслуженно и грязно поносят, обливая помоями, – «О, несмысленные Галаты! кто прельстил вас не покоряться истине, вас, у которых перед глазами предначертан был Иисус Христос, как бы у вас распятый?» – да как смеете вы напраслину на меня возводить?!. Верно, подобное нечто кипело в душе у Кирилла, что и апостол Павел в укоре уряду гродскому сгодился для праведного обличения. Впрочем, вернемся же под дубовые двери канцелярии Федора Загоровского, подстаростого ладимирского, и, будто бы невидимо притаившись, прислушаемся к «плачливому и жалостному» оповеданью епископа, оскорбленного столь недостойными его сана обвинениями, и по правде размыслим: сему ли великому человеку не победить мелких канцелярских червей вкупе со своими злосчастными обвинителями?..
«Року 1594, месяца февраля, 4 дня
На вряде господарском Володимерском, передо мною Федором Загоровским, подстаростим Володимерским, его милость, в Бозе велебный отец Кирило Терлецкий, епископ Луцкий и Острозский, жалосне оповедал на пана Яна Циминского тыми словами: иж дей он, запомневши Бога и повинности шляхетское, взявши противко мене (…), поеднавшисе со мною под покрытем приязни (…), а дня оногдашего, яко мя ведомость дошла, на мене, человека духовнаго, цнотливого, доброго, спокойного, непристойне фалшиве змысливши, а шинкара своего з Шклиня Адама, который ся менить быти Закревским, и ниякусь невесту Палажку, жону Лучки Микитича, подданого своего Шклинского, собе в потвари подобную, людей нецнотливых, станови моему неровных, не маючи боязни Божее в сердцу, а ни встыду в очах, на помочь потвари своее направивши и намовивши, внес протестацию до книг тутошних, так гродских якои и местских Володимерских, о ниякийсь грабеж пенезей и иных речей у того Адама и о якийсь гвалт тое невесты, называюче ее девкою, якобы через мене учиненый, войменю моем Фалимичох, ведаючи, жем там на тот час был, а то, что не кохаючися в учтивом своим, абы ме в моим тым ошкалевал. Чим мене доброе славы, человека невинного, яко неприятель и драйца почтивости моее, фалшиве а несправедливе, яко ся доброму не годило, спотварил, што яко теперь так и на потом завжды готов я буду ясно сказати. Тую простестацию мою до книг доношу, просечи, абы принята и записана была».
