Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 15)

Завершая сказание о сей судовой справе супротив велебного отчима нашего Кирилла Терлецкого, следует упомянуть также о том, что судебные препирательства о произведенном им насилии и разбое затянулись на долгие и долгие годы, вплоть до начала столетия нового, и закончились только в 1603 году в связи со смертью обесчещенной им некогда «девки Палажки», несчастливо попавшей в ту злосчастную ночь под разудалую десницу епископа. Дело наконец-то закрыли, и гродские судьи оправдали Кирилла тем, что был он «очень пьян»…

К середине лета того же веселого 1594 года наш епископ вполне уже успел оправиться от «оскорблений» Палажки и Адама Закревского и от зимних позывов в суд, – и впереди его ждали новые подвиги такого же рода. И вот в уряд гродский поступают новые жалобы на его залихватство и велию неутомимость все того же привычного рода: о насилиях, отчуждениях в свою пользу имущества и вооруженных наездах, – все, уже набившее сущую оскомину судьям и церковному люду.

На этот раз без особых на то причин (впрочем, обозначение причинно-следственных связей в деяниях епископа Кирилла – особенно сложный вопрос. Разве были какие-либо причины к зимним грабежам и «гвалту» Палажки и Адама Закревского?.. Захотелось хмельному владыке размяться – пожалуйте в Фалимичский замок повеселиться) превелебный Кирилл насильственным образом привласнил себе имущество умершей жены шляхтича Обуховича. Обиженный вдовец Обухович напрасно жаловался в уряд гродский, ибо и этот иск, как и многие предыдущие, был благополучно и мирно спущен в подземное вместилище под Стырову башню канцелярским писарчуком и буркграбим наместником Юрием Кошиковским, и здесь же и позабыт до той поры, пока я его не извлек на свет Божий.

Суть нового дела в проявлении своем была привычна и надоедлива, как однообразное жужжание мухи: 30 июля 1594 года земляне господарские Смыковские вкупе с господиней своей шляхетной пани Богдановой Смыковской преправили в уряд гродский жалобу в том, что превелебный Кирилл, лично (тут я с усмешкой вообразил, как велебный в Бозе владыка размахивает козацкой домахой, сидя в бордовой оксамитовой рясе по-женски бочком на кобыле, и призывает оршак свой к отважной битве «за торжество правды» в Луцкой епископии) напал на земли Смыковские с отрядом «приятелей, слуг, бояр и гайдуков» – всего по счету было двести разбойников, конных и пеших, вооруженных гаковницами, полгаками и ручницами, не считая домах, пик и ножей. Напав таким образом и выгнав законных владельцев Смыкова, то есть помянутую пани Богданову Смыковскую, епископ Кирилл распахал межи, употребив для того сто плугов, «и завладел землями села Смыкова».

Похоже, что и это преступление епископа Кирилла, будущего вдохновителя и творца на нашей земле злосчастной унии, тоже осталось не отомщенным законным порядком, ибо никаких сведений о том в Актовых книгах гродского уряда я не обрел.

Ну а о такой досадной мелочи, как жалоба священника Саввы Фалицкого на Кирилла, можно было бы и вовсе умолчать. Всего-навсего посажен был преосвященным в тюрьму с женою его и детьми, где Кирилл морил их «голодом и холодом шестнадцать недель, а все их имущество взял на себя». Знать, вины Фалицкого были таковы, потому жалоба пострадавшего и вовсе не рассматривалась.

А вскоре же началось сегодняшнее новое время, в коем и аз грешный, когдатошний бурсак-пиворез, о пиве за письменной справой забывший, Арсенко Осьмачка, козацкий сын, уроженец хутора Клямка на Полтавщине, сижу ныне под Луцкой Стыровой вежей, в оповеданье своем не видя Божьего света, – и в сем времени новом приведу на остаток последовавшее распоряжение короля Сигизмунда славетного нашего третьего счетом о том, что все судебные иски, возбужденные недостойными доброго имени недоброжелателями мужей сих велебных и государственных, епископов Кирилла Терлецкого и Ипатия Поцея, «отправленных (в Рим) по государственному делу», должны быть приостановлены. Прибавим же от себя: навсегда.

Казалось, что и сама природа в тот год противоречила неправедным человеческим устремлениям. Я вспомнил о том спустя тридцать лет, когда попала мне древняя рукопись тех времен, о которых ныне пишу, называемая «Дневником новгородского подсудка Феодора Евлашевского», который подсудок рекомый вел скурпулезно с 1564-го по 1604 год.

«Року 1594 мая 8, в пяток, припала хмара сродзе зимна, спустила снег великий и лежал три дни; померзло от той хмары и зимна и ветру гвалтовного сила людей, по трою видей веспол, а не могли себе помочи. Птатства по гнездах самем видел бардзо веле поздыханых; страх был и под дахом седяче».

С тем же и остаемся и мы с тобой, любый читальниче будущи́ны, до сроков новых свершений на землях волынских.

Хроника Эриха Лясоты[6]о путешествии в Запорожскую Сечь с императорским золотом и дипломатические ухищрения там, 1594

«1594. 26 января. Прага. Гофмейстер и оберкамергер Е. И. В. Вольф Румпф потребовал меня и объявил, что Е. И. Величество всемилостивейше постановил послать меня с поручением по службе; что поэтому я должен явиться к тайному советнику, г. фон Горенштейну, от которого я узнаю в подробности, куда я должен отправиться и в чем будет заключаться мое поручение.

27 января. Явился к господину фон Горенштейну, который объявил мне, что низовые или запорожские козаки, пребывающие на островах реки Борисфена, по-польски называемой Днепр, изъявили через одного из своей среды, Станислава Хлопицкого, желание поступить на службу к Е. И. Величеству и предложили стать на перепутии татарам и всеми силами удерживать их, так как им известно, что татары сильно вооружаются для выступления в поход и намерены внизу, при устье Борисфена в Черное море, переправиться через эту реку. Ввиду этого предложения Е. И. Величество решил оказать им почет посылкою знамени и известной суммы денег и вознамерился поручение это возложить на меня, присоединив ко мне в качестве товарища Якова Генкеля, которому те местности хорошо известны. Я ответил, что считаю своим долгом повиноваться Е. И. Величеству и охотно предприму эту поездку, но так как это путешествие не безопасно и я легко могу попасть в плен или подвергнуться другим неприятностям, то я покорнейше прошу Е. И. Величество обеспечить мне свое покровительство в случае несчастья. Г. фон Горнштейн обязался доложить эту просьбу Е. И. Величеству, который всемилостивейше утвердил ее и приказал включить в мою инструкцию. (…)

7 февраля. Станислав Хлопицкий и еврей Моисей в моем присутствии принесли присягу на верность Е. И. В. перед г. г. Варфоломеем Пецценом и Даниилом Принценом.

10 февраля. Хлопицкий и Моисей выехали из Праги и повезли с собою знамя. (…)

20 февраля. Я и Яков Генкель принесли присягу Е. И. Величеству относительно нашей поездки и поручения в квартире Пеццена, в присутствии его и секретаря Иеронима Арконата.

22 февраля. Получил от придворного казначея г. Ганса Ритмана 8000 червонцев золотом, для уплаты в качестве жалованья запорожскому войску от Е. И. Величества (…)».

Из дневника видно, что Лясота с того времени, когда въехал в пределы Волыни, старается направлять путь по проселочным дорогам, избегая замков, местечек и городов, которые остаются вправо или влево в некотором расстоянии от пути, по которому он следовал. Такое поведение Лясоты объясняется его нежеланием столкнуться с польскими властями и объяснять им цель своего путешествия, достижению которой они могли воспротивиться. Польный гетман Станислав Жолкевский узнал о проезде Лясоты в то время, когда тот уже достиг Прилук, и с того времени стал следить за имперскими послами, усиленно добиваясь у коронного гетмана Замойского инструкции о том, как ему следует поступить с ними. Вот относящиеся к этому предмету отрывки из писем Жолкевского к Замойскому:

«Извещаю вашу милость, что Хлопицкий, которого покойный король приказал было арестовать, проезжал недавно через Прилуку; с ним ехали немцы, послы императора к козакам – направлялись они на Низ (в Запорожье). Остановившись в Прилуке, он рассылал письма к козакам, приглашая их на службу императора… Благоволите объявить мне, как поступить в данном случае».

В следующем письме через три дня, гетман пишет:

«Я писал вашей милости, что Хлопицкий проехал из Прилуки на Низ, но теперь я узнал из письма князя Булыги (подстаросты Белоцерковского), что он передвинулся пока еще не далеко; благоволите сообщить мне Ваше мнение и усиленно прошу дайте мне инструкции, как поступать в этом деле».

Три недели спустя Жолкевский пишет вновь:

«Хлопицкий с немцами несколько дней провел в Розволоже, сюда приезжали к нему два козака из Низа: Ручка и Тихно; в Белой Церкви их встретил мой козак, которого я посылал в Черкассы; он знаком с ними и они сообщили ему, что отправляются к Хлопицкому для переговоров… Письмо вашей милости и другое от себя я отправлю к Хлопицкому, но сомневаюсь, будут ли они иметь на него влияние. Полагаю, что его следует арестовать, но думаю, что это следует сделать хитростью, поручивши кому-либо заманить его в засаду и захватить на дороге. Силою трудно будет сладить, ибо войско не собрано, находится же он в местности, в которой дело не обойдется без сопротивления и притом довольно далеко – в 19 милях отсюда» (Listy Zolkiewskiego – Krakow. 1868. С. 45, 46, 49, 50).