Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 13)

Да замрет до времени свершения зла рекомый Кирилл-епископ.

Что есть слава людская, питаемая тщеславием нашим? Что есть – жизнь? И что – смерть?

Все и вся покрывается глухим и беспросветным забвением, – средние и малые люди, подобные нам, грешные по своему природному естеству, но и раскаивающиеся во грехах, тщащиеся по малым силам своим исполнять заповеди, уставы, законы, наши малые, никому, кроме Бога, неведомые дела, – что мы есть в великих жерновах Божией истории, как не глина, из которой воссоздается по неисповедимому замыслу Сотворившего все нечто огромное, важное, смыслонесущее, венчающее бег и счет общих дней, веков и тысячелетий. Никто не в силах охватить разумом и пониманием Божественный о нас замысел, – и уместны здесь только смирение сугубое и преклонение воли своей – воле Господней: «и да будет во мне воля Твоя…», как сказано было Макарием Великим в молитвенном прошении, – смиряющееся, отдающее малую волю свою в безмерность Воли небесной. Уходят люди в молчании и здешней безвестности, забываемые именами уже ближними правнуками своими, но дело ли в этом? Ведь Господь хранит их по упованию их: «Простите, и дано будет вам».

В бескрайних мережах земной истории – вельми крупная ячея, – и именами своими остаются только великие праведники, поминаемые ежедневно на литургиях по всему христианскому миру и через 300, и через 800, и через 1500 прошедших годов, – их слова, их деяния, их беспримерное смирение пред волей Господней остаются нетленными и неизменными, текучее, смертное, овеществленное время не властно над ними. Учителя Церкви, сотворители святых литургийных чинов и номоканонов – Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоустый – ну кто во вселенной не знает этих имен? А также – созерцатели Божественных тайн и духовного мира, наставники первых монахов, начертавшие такие книги, что читаемы вот уже 1000 лет, – и кто из нынешних сочинителей способен создать таковые? – и пройдет еще 1000 лет с наших дней отступления и падения, и еще 1000 подобных же лет с присущими им бедами, заботами и войной, и все прейдет, все забудется и переменится, но по-прежнему с трепетом «сокровенный сердца человек» будущи́ны будет разгибать скрижали духовные – «Лествицу» преподобного Иоанна Лествичника, игумена Синайской горы, или «Слова подвижнические» преподобного Исаака Сирина, епископа града Ниневии в VIII столетии, блаженного Иоанна Мосха, оставившего в назидание нам «Луг духовный», да и прочих – великих числом – отец наших… Они – эти писатели и созерцатели божественных тайн вкупе с сонмом безвестных святых – суть залог нашей правой и неукоснительной веры, свидетельство, что стоим мы – пусть и не идем, но все же стоим, – на верном пути.

Но мережи истории человеческой как бы бесстрастно уловляют в памятование молвы и прикровенности книжного знания такожде и великих злодеев, а паче же – зачинателей ересей. Вместе со святыми угодниками Божиими и вселенскими учителями остались, как их перевранные отражения, имена Ария и Нестория, Евномия и Пелагия, и многих других, которых не будем поминать нарочито, как Герострата из града Эфеса, и вот недавние, уже московского, русского корня явились – Феодосий Косой да Матвей Башкин. Ну и наши тут пристегнулись, в адову глубину поспешая, горе-епископы Кирилл да Ипатий, – как же, ведь и у нас, в Речи Посполитой, должно быть что-то свое, самобытное… С прежними ересиархами богонравные мужи боролись на Вселенских соборах, а сии что творят? Кто противу них ныне поревнует? Козаки-невегласы?.. Свои соборы, до небес возносящие злосчастную унию славой ложного «восстановления разделенности Церкви» устраивают они, и получают за то от королей почет и ласку, а тот осколок Церкви, что верным православию остался, клеймят отступниками и еретиками. Зло, насеянное щедрой десницей рекомых ересиархов как давнины, так и близких по времени нам, до сих пор дает свои черные плоды на земле. По тонкому наущению сатаны, они, вознесшись в гордыне, в средоточии возрастающей тьмы ослепления, искали земных славы и чести, но обрели по искомому своему бес-честие и бес-славие, себто славу и честь по определению бесовские, навыворот, глумливо отраженные и лишенные благодати. Таковыми и остались они.

Не рассуждали наши владыки о славе земной в святоотеческом толковании, не творили они, будучи по имени токмо монахами, монашеского делания и подвига, не носили под роскошными одеждами святительскими тяжелых вериг, не усмиряли гордыню, но напротив – пестовали ее. Лествичник о том говорит:

«Есть слава от Господа, ибо сказано в Писании: Прославляющие Мя прославлю (1 Цар. 2, 30); и есть слава, происходящая от диавольского коварства, ибо сказано: горе егда добре рекут вам вси человецы (Лук. 6, 26). Явно познаешь первую, когда будешь взирать на славу, как на вредное для тебя, когда всячески будешь от нее отвращаться, и куда бы ни пошел, везде будешь скрывать свое жительство. Вторую же можешь узнать тогда, когда и малое что-либо делаешь для того, чтобы видели тебя люди».

Как сие реченное могло соотнестись с житием велебного Кирилла Терлецкого? Способен ли был луцкий владыка в безвестности и тесноте подвизаться «сам в себе», как говорит преподобный Исаак Сирин, взыскуя христианского совершенства и спасения, ежели широким горлом своим вкушал от сладости земных благ, и даже те малые – по счету большому, конечное же, малые, – притеснения от королевского старосты, что выпали на его долю, при воспоминании ввергали владыку в священный трепет? Да и – скажем же честно – разве для внутреннего ли монашеского делания облекся он в святительские одежды?..

Снова мне приходится с горечью и досадой улыбнуться…

По древним правилам святых отцов наших епископы при избрании должны были представлять свидетельство о своей достойности к высокому этому чину. Афонский монах Иоанн-русин, уроженец сельца Судовая Вишня на землях Червонной Руси, прозванный за то Вишенским, позже обличал владыку Кирилла таковыми словами:

«А за вас кто свидетельствовал? Свидетельствовали о вас румяные червонцы да белые большие талеры, да полуталеры, да орты, да четвертаки, да потройники, что вы давали знатнейшим секретарям и рефендариям, льстецам и тайным шутам его королевского величества, и они свидетельствовали, что вы достойны панствовать и своевольствовать над имениями и селами, принадлежащими к епископским местам… Заверните в бумажки червончики; тому в руку сунете, другому сунете;..мешочки с талерами тому, другому, третьему… кому поважнее;..а писари не гнушаются и потройниками и грошами – берут и дерут: вот ваши ходатаи!»

Безнаказанность и помрачение внутреннего зрака и помысла питали возрастающую уродливо в епископе нечистоту гордыни, но никто, краше преподобного Лествичника не сказал о том, потому я снова к нему обращусь:

«Гордость есть отвержение Бога, бесовское изобретение, презрение человеков, матерь осуждения, исчадие похвал, знак бесплодия души, отгнание помощи Божией, предтеча умоисступления, виновница падений, причина беснования, источник гнева, дверь лицемерия, твердыня бесов, грехов хранилище, причина немилосердия, неведение сострадания, жестокий истязатель, бесчеловечный судья, противница Богу, корень хулы.

Начало гордости – корень тщеславия; средина – уничижение ближнего, бесстыдное проповедание своих трудов, самохвальство в сердце, ненависть обличения; а конец – отвержение Божией помощи, упование на свое тщание, бесовский нрав».

Все это доточно воплотилось в судьбе и жизни владыки Кирилла, будто бы некие инфернальные силы распорядились в смертных и исчезающих днях нашей жизни показать наглядно глубокие прозрения преподобного Лествичника: велебный Кирилл по сути отверг Бога, нарушил обеты, совершил иудин грех – против всего русского именем и судьбою народа нашего, – посредством еретичествования и предания Церкви на муки неисцелимого раскола, на злые муки от римского папежа, польских властей и глубокого внутреннего нестроения, усугубленного до предсмертных пределов этой унией; презрел человеков и умоиступился, о чем свидетельствует вся эта «Хроника Луцкая»; пал в бесновании; лицемерил же так, что даже сподвижник его в устроении унии митрополит Киевский Михайло Рагоза называл его в письмах своих к старому князю Острожскому ничтоже сумняшеся «райским змием», или же «коварной лисицей». Этим же лицемерным талантом, думаю я, объясняются и слова обольщенного им патриарха Иеремии о реченном Кирилле, как о «муже разумном, духовном и искусном»…

Ну, думаю я, Кирилл-епископ действительно весьма выделялся на фоне всех остальных наших духовных владык, о которых свидетельствовали все современники, с горечью отмечая «великое грубиянство и недбалость» местного клира.

Таково наказание от Бога нашему поспольству великому за смертные наши грехи, и таковое испытание мы получили недостойной верховной властью духовной.

Все, сказанное Лествичником, буквально до слова исполнилось на епископе Луцком, – я знаю это сегодня, сейчас, когда позади уже как его жизнь, так и моя.

Но кто я, чтобы судить и тем более осуждать Кирилла и прочих? На них есть Суд Божий. И они уже предстоят перед Ним. Просто доколе я нахожусь в храмине моего тела и пока не угас во мне дух мой, скорбит душа моя о народе моем – невегласном, темном, забитом, неписьменном народе, – ставшем игралищем неким в политических резонах текущего дня, сиюминутной политики, потаенного достижения своих целей корыстных, ставшем просто щепкой, брошенной в костер вселенского честолюбия и тщеславия «наместника Христа на земле» – и в горнило бесконечной войны и погибели. Ведь только в краткой моей жизни я был самовидцем войны Наливайко, а до того слышал я о домовой Острожской войне с Кшиштофом Косинским, затем Смутное время в Московии на время прекратило раздоры и споры внутри Речи Посполитой – затевалось королем Сигизмундом знатное дело с несколькими царевичами Димитриями и единой на всех Мариной Мнишек из Сандомира, затем – с королевичем Владиславом. Наши козаки на время отвлеклись от религиозного пыла защиты поруганной святоотеческой веры – водворяли с добыванием корыстей и военных трофеев царевичей Димитриев тех друг за другом, но в 1620 году, когда московские дела завершились, очнулись они – ан все православные иерархи, кто отверг унию прежде, уже и скончались от старости. Хорошо, гетман Сагайдачный перед смертью своей успел надавить на короля и на сейм в Варшаве и силой восстановить иерархию нашу. А после – как воз понесся с горы: Жмайло, Тарас Федорович (Трясило), Павло Бут (иначе Павлюк), Яков Остряница, Дмитро Гуня… И это только крупные восстания, а сколько было таковых мелких, не вышедших за пределы поветов и воеводств? Но что еще ждет нас завтра – кто ответит? Я ничего ведь не знаю, я – невеглас из запорожского монастырька, но душа моя явственно ощущает великую грозу, великую скорбь и погибель – погибель даже не наших русских земель, называемых в Варшаве украи́нными, или всходними кресами, но погибель всей державы нашей любимой, Речи Посполитой, и погибели скорой и безвозвратной. Утешает единое: мне того уже не доведется увидеть.