Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 8)

После же Брестского собора 1590 года преследования православных принимают характер современный, то есть становятся неслыханно дерзкими, жестокими, исполненными глубокого презрения к святыне.

Так в 1590 году, декабря 29-го, ротмистры королевские Яков Потоцкий и Андреян Добрынецкий, с отрядом конных и пеших вооруженных людей, напали на имение князя Острожского, село Крупое. Прежде всего они бросились в церковь, выбили церковные двери, разграбили богослужебную утварь, ограбили алтарь и, выбросив из чаши святое Тело Христово на землю, «топтали Его ногами». Разграбив церковь и надругавшись над святыней, бесстрашные пред Богом ротмистры королевские напали на жителей Крупого, ограбили их и все пограбленное имущество отправили в Луцк, под защиту старосты Александра Семашко.

Имения луцкой епископии тоже подвергались нападениям воинственных шляхтичей. Дворянин и секретарь королевский Мартын Броневский напал с вооруженной толпой на церковное имение Фалимичи, взял приступом замок и завладел церковными и епископскими добрами, о чем «плачливе и обтяжливе» жаловался в уряд гродский епископ Кирилл со всем духовенством соборным в октябре 1590 года.

С этого времени и начинается известная тяжба превелебного Кирилла Терлецкого, как защитника православия и первой в Луцке фигуры, со старостой Александром Семашко, каштеляном Брацлавским, безвозвратно вошедшая в драматическую историю Луцкой епископии и в целом – в историю Руси-Украины.

Тяжба эта, кроме всех своих прочих последствий, имела значение судьбоносное как для самого Кирилла Терлецкого, в ней сломленного и переиначенного, так и для движения всей последующей церковной и светской жизни на наших землях, разодравшихся вскоре унией (а должно ведь по замыслу быть наоборот?..) и священной войной, начало которой я видел в огненных отсветах мятежного предводителя козацкого войска Павла Наливайко в заснеженных полях под Брацлавом. Поэтому я расскажу о недоразумениях между старостой и епископом подробно, в строгости следуя тем судовым актам, по неисповедимому промыслу попавшим мне в руки под Стыровой башней. Да и для дальнейшего уяснения событий записи эти помогут тем любителям мудрости и отечественных преданий, которые, может быть, даже еще и не родились на нашей земле.

Александр Семашко, староста Луцкий и каштелян Брацлавский, был потомком древнего русского православного рода, принявшим католичество для достижения мыслимых благ и власти, дарованной ему от Бога в Речи Посполитой, – он начал преследовать велебного Кирилла со всей ревностью и неуемностью ренегата.

В апреле 1591 года он поставил при входе в верхний Луцкий замок, иначе называемый замком великого князя литовского Любарта, где находится церковь соборная Иоанна Богослова и принадлежащий ей епископский дом, своего привратника с отрядом гайдуков и приказал им брать мыто за вход в церковь с духовенства и поспольства по грошу и по два гроша с каждого.

В 1591 году, апреля дня 20-го, в Страстную Субботу, что предшествует светлому и радостному дню Пасхи Христовой, епископ Кирилл прибыл в Луцк для отправления торжественного праздничного богослужения. Однако в замок епископа впустили только с одним слугой, без священников и прочего духовенства. Потому в Страстную Субботу и в Светлое Воскресенье Христово в соборной церкви богослужения не было. Мыслимо ли такое на белом сем свете?.. Епископ два дня сидел в заключении – не ел и не пил. В Великую субботу Александр Семашко по окончанию заседания в суде, а также в день самого Воскресения Христова, будучи навеселе, проводил время в притворах соборной церкви, где, для своего удовольствия, заводил танцы и иные игры, приказав своим гайдукам стрелять в купол и в крест соборной церкви. Гайдуки, стреляя из ружей на меткость, отбили от креста две цепи, повредили купол и образ св. Иоанна Богослова, написанный на стене.

По просьбе Кирилла Терлецкого явились в замок Луцкий возные[5], для исследования дела. Возный Иван Покощевский представил в уряд гродский донесение следующего содержания:

«В 1591 году, апреля 20 и 21, был я в Луцке, по делу его милости, отца Кирилла Терлецкого, епископа Луцкого и Острожского, у калитки верхнего замка. Здесь я видел, что слуги епископа Кирилла Терлецкого, а также съестные припасы и другие вещи, принадлежавшие епископу, не были пропущены в замок и в двор епископский, и все люди, которые называли себя епископскими, были вытолканы из замка, между тем как все другие лица: князья, паны, слуги, простой народ и даже неверные жиды, свободно входили в замок. Духовенство, то есть священники, дьяконы и пономари с ключами не были допущены в замок, для богослужения; поэтому в Страстную Субботу нельзя было служить ни заутрени, ни вечерни, также и в Светлое Воскресенье ни заутрени, ни обедни не было. Когда священники и прочее духовенство спрашивали привратника и гайдуков, почему их не пускают в церковь и в двор епископский, то привратник и гайдуки отвечали, что они делают это, исполняя волю старосты Александра Семашка, который приказал им, под смертною казнию, не пускать в замок не только духовенства, но и самого епископа. „Вчера, – говорили гайдуки, – за то, что мы пустили владыку в замок, пан староста жестоко избил двух гайдуков, из которых один едва ли останется в живых“. В то же время, священники и все духовенство, также слуги епископские пошли было в замок, но, в моих глазах, они не были пущены, а которые осмелились войти, те были избиты и вытолканы. В продолжение двух дней, то есть в субботу и воскресенье, все духовенство города Луцка и слуги епископские стояли у ворот замка, но ни один из них не было пущен ни в церковь для отправления богослужения, ни к епископу. В воскресенье, ея милость, пани кастелянша Брацлавская, шла к вечерне в костел и, сжалившись над толпою, стоявшею у ворот замка, велела пустить двух священников вместе с возным. Когда вошел я, – говорит возный, – в двор епископский, то нашел отца епископа весьма печальным, а при нем был один только мальчик. И объявил владыка мне, возному, что он два дня хлеба не ел, в субботу и воскресенье, так как ни духовенство, ни слуги не были допущены к нему, что он иззяб от холода и отощал от жажды. Еще с большею горестью объявил мне епископ, что пан староста, держа его в заключении, моря голодом и потешаясь над ним, громко приказал стрельцам и гайдукам своим стрелять из своей комнаты в золоченый крест на церкви Божией. Когда его убеждали не портить креста, то он приказал бить и стрелять в купол и стены церковные. И гайдуки били и стреляли в церковь Божию. И я видел – продолжает возный, – под самым куполом весьма много свежих знаков от ружейных выстрелов, от креста отбиты две цепи, и образ св. Иоанна Богослова поврежден в нескольких местах ружейными выстрелами. Епископ объявил, что пан староста, желая препятствовать всеми способами богослужению, постоянно сторожит у обеих дверей церковных: в одних сидит сам со своими слугами, а другие двери загораживают рекфалами, дудами и другими музыкальными инструментами. И я видел в одном притворе три стула его милости, пана старосты, обитые черною кожею, и несколько скамей, на которых лежали музыкальные инструменты».

С этих пор староста Александр Семашко не давал покоя епископу Кириллу Терлецкому: то он не пропускал в замок Любарта строительных материалов, приготовленных епископом для починки соборной церкви, в которой стены и купол угрожали разрушением; то требовал епископа на суд и присуждал к денежному штрафу под тем предлогом, будто бы он, как нарушитель общественного спокойствия, входил в замок с огнестрельным оружием во время судебных заседаний. Староста даже вмешивался в духовную юрисдикцию епископа, принимал жалобы от священников, подвергнутых Кириллом Терлецким наказаниям за порочную жизнь, и брал их под свою защиту; требуя епископа к себе на суд, он обходился с ним грубо, называл его адвоката «презренным псом русином» и публично в суде уличал его в развратной жизни. Это случилось по поводу жалобы, поданной на Кирилла Терлецкого священником Лавровским, которого Семашко принял под свою защиту. Когда Кирилл Терлецкий, отстаивая свое право юрисдикции над подвластными ему священниками, уличал Лавровского в порочной жизни, то староста пан Александр Семашко заметил, что знает немало грехов и за самим епископом. При сем он шепнул адвокату священника Лавровского: «Скажи судьям, что к владыке приводили развратную женщину (белую голову вшетечницу), и что об этом известно священнику Лавровскому…»

По настоянию старосты, это обвинение было записано в судовые книги, как имевшее место в действительности.

Так епископ Кирилл Терлецкий терпел обиды и поношения, но стоит заметить также и то, что превелебный владыка наш имел связи с сильными и влиятельными магнатами Речи Посполитой и сам был высокого и знатного рода, кроме того, ему покровительствовал и князь Василий-Константин Острожский, но все это в целокупности мало ему помогало… Каковыми же по сути были тогда страдания простого волынского духовенства или тех же селюков-посполитых?..

Я приведу единый пример тогдашнего житья и бытья сельских панотцов, выхваченный наугад досужей моей рукой из целого вороха подобного судового хламья.