Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 7)

Но срок его еще не пришел, и превелебный епископ, чуть позже обвиненный верными сынами Церкви во всех мыслимых и немыслимых грехах – вплоть до чеканки фальшивой монеты и предоставления пристанища у себя ворам и убийцам, вследствие чего из-за страха подвергнуться наказанию и неминуемому извержению из сана, он отступил от святоотеческого обычая и стал зачинщиком и душою немыслимого по дерзости переворота церковного, – пока что благоукрашал и укреплял разоренную епископию, – и рвение его было замечено.

Патриарх Константинопольский Иеремия, по обычаю ходивший за подаянием к сильным государям православным, на обратном пути из Москвы в 1589 году посетил наши земли и получил от короля Сигизмунда III милостивое дозволение заняться устройством православной иерархии в Литве и Польше. Вероятно, дозволение это было дано патриарху не без дальнего умысла: вокруг Сигизмунда весьма плотно сидели советники-иезуиты, а сам он слыл весьма ревностным католиком, можно даже сказать, что и фанатиком, примеряя втайне на свои плечи славные ризы Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского[4], которые каждый знает, чем прославились всего сто лет назад. И таковое дозволение патриарху из Османской империи, с коей Речь Посполитая всегда враждовала, враждует и будет враждовать, да еще и касающееся ненавистных Сигизмунду схизматов, то есть нас с вами, русинов душою и телом, весьма, конечно же, подозрительно, – ну, так и получилось по умыслу королевскому, да только тогда никто не понимал ничего, даже сам князь Острожский обманулся в своих ожиданиях. Ну, так вот что было потом: 6 августа 1589 года епископ Кирилл патриаршей грамотой был возведен в сан экзарха, то есть полномочного представителя константинопольского патриарха на земле юго-западной нашей Руси, предоставившем ему обширную власть над православным духовенством уже не только Луцкой и Острожской епархии, а в целом Руси-Украины. В этой грамоте патриарх Иеремия называет нашего епископа мужем разумным, духовным и искусным и благословляет его «соборне, яко наместника своего, с духовенством во всем советовати, и чин церковный благолепно и всякими благими нравами украшати, а небрегущих, студных и безчинных строителей упоминати и подкрепляти, и властию нашею запрещати, и из достоинства церковного и из чинов их низлагати, ни в чем не супротиву стояще церковному преданию и святых отец правилам, невозбранно».

Трудно переоценить важность этого привилея в развитии последующих событий.

Патриарх Иеремия на Брестском соборе 1589 года постановил, чтобы высшее русское духовенство съезжалось на поместные соборы для рассуждения о духовных делах и церковном благоустройстве. По этому постановлению митрополит Киевский Михайло Рагоза созвал собор в том же Бресте в июне следующего 1590 года. Вот имена иерархов, которые были на нем, – сохраним же оные для памятования тем, кто вскоре заступит место наше на стогнах земли нашей русской: Михаил архиепископ, митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси; Мелетий Хребтович Литаворович Богуринский, прототроний, епископ Владимирский и Брестский, архимандрит Киево-Печерского монастыря; Кирилл Терлецкий, экзарх, епископ Луцкий и Острожский; Леонтий Пелчицкий, епископ Пинский и Туровский; Дионисий Збируйский, епископ Холмский и Белзский; Гедеон Балабан, епископ Львовский, Галицкий и Каменца Подольского.

Собор сей занимался разбором и решением споров и тяжб (например, между Гедеоном Балабаном и епископом Феофаном Греком об обладании все тем же лакомым Жидичинским монастырем), а также рассуждением о средствах к благосостоянию Церкви. Митрополит и епископы, которые присутствовали на том соборе, постановили донести королю о притеснениях и обидах, претерпеваемых духовенством и народом православного исповедания от шляхты и сановников католических, и особо в извещении этом упомянуть о том, что православным не дозволяется праздновать наши праздники по стародавнему греческому закону и запрещают работать в праздники католические. Собор определил от имени всего духовенства просить короля и сенаторов католического исповедания веры, чтобы права и привилегии Православной церкви были сохраняемы в неприкосновенности, – для сего принесения жалобы собор избрал – как достойнейшего – Кирилла Терлецкого, экзарха и епископа Луцкого, и отправил его к королю, вверив ему четыре бланкета с печатями и подписями соборян-иерархов.

Эти чистые бланкеты, подписанные епископами-соборянами, спустя несколько лет были записаны необходимыми непотребными и ложными словесами с соизволением на соединение с Римом под первенством папежа и использованы по Кириллову усмотрению. Как ни прискорбно мне то признавать, но и мне по неразумию моему пришлось руку свою приложить к этому делу, – о том позже я расскажу, – тогда же пребывал я в неведении, а сегодня же знаю доточно. Но дела вспять было уже не повернуть.

Следствием ли исполнения велебным Кириллом возложенной на него миссии, или какими-то другими соображениями уряда Речи Посполитой было то, что после протестации иерархов и соборного требования прекратить религиозные преследования и дать новую силу древним актам и привилегиям православного поспольства началось новое гонение как на народ, так и на Церковь. То есть жалоба эта имела противоположное действие. Но притеснения эти носили до времени частный характер, ибо свершаемы были без видимого участия королевских сановников или самого уряда польского.

Вот некоторые случаи, относящиеся к новым притеснениям, уже после собора, – конечно же, гонения, наступившие вскоре, перехлестнули все мыслимое и затмили эти малые, как оказалось, неприятности, которые я извлек из архивных завалов минувшей эпохи и ныне просто исчислю для будущих русских людей.

Урядник Марка Жоравницкого пан Немецкий, приехав в монастырь Красносельский св. Спаса и увидев нареченного игумена Богдана Шашка, вышедшего ему навстречу из церкви, сказал: «Зачем ты, нецнотливый пес, служишь вечерню, когда владыка не благословил тебя служить ни вечерни, ни обедни?»

Возможно, в сем обвинении была доля истины, ибо наименование игумна «нецнотливым», сиречь нецеломудренным, подразумевало, вероятно, не только голословное оскорбление.

Но затем пан Немецкий ударил игумена в лицо и жестоко избил его, и, вынув саблю из ножен, совсем было собрался зарубить, но игумен «скрылся в церкви», на святость которой пан Немецкий посягнуть не осмелился.

Вскоре и пан Станислав Граевский велел по озорству своему поймать слугам и кучеру священника из Покровского храма, ехавшего спокойно по улице Луцка на телеге. Когда же панотец Григорий был приведен, то озорник пан Граевский, схватив его за волосы, начал ножницами стричь ему плешь. Панотец в толиком страдании пытался вырваться из рук игривца Граевского, но «был избит», причем пан Граевский, грозя ему кортиком, говорил: «Я тебе, попе, и шею утну».

Игумен же Пречистенского Луцкого монастыря панотец Матфей жаловался такоже на некоторое насилие о том, что в его отсутствие луцкий арендарь «Жид Шая, с помощниками своими вошел силою в монастырь, пробрался в келию и кладовую игумена и забрал всю его убогую утварь».

С бедным и отовсюду теснимым иудейском народцем, глубоко и обширно утвердившимся в Луцке, как и в других городах Речи Посполитой, связана еще одна судовая жалоба от 1590 года, состоявшая в том, что Мелетий Хребтович Богуринский, епископ Владимирский и Брестский, архимандрит Киево-Печерского монастыря, со всем собором и духовенством владимирским совершал торжественный крестный ход по Владимиру. Когда же процессия дошла до церкви святителя Николая, которая высилась на так называемой Жидовской улице, то два жида бахурчика (на их наречии то есть «молодые жидки») начали бросать камнями в епископа и прочее духовенство. Никакого погрома, как принято ими самими утверждать во обоснование «бедности племени» своего, разумеется, не было, а духовенство попыталось обратиться к закону: находившийся в то время во Владимире и участвовавший в процессии Феофан Грек, епископ Мглинский, со всем собором духовным церкви Владимирской, подал от имени епископа Мелетия и от себя жалобу в уряд гродский Владимирский. Призванные к ответу жиды «не признались в проступке» (именно проступком наречено было их деяние, но никак не святотатством и не кощунством, – так добавлю я от себя для памяти всем тем, кто пытается навязать моему народу склонность к погромам) и потребовали, чтобы им дозволено было доказать свою невинность присягой. Суд согласился на их требование, «и Жиды были оправданы, присягнув в своей жидовской божнице, что они на владыку и на духовенство камнями и ничем иным не бросали».

Однако из судовых актов, разбираемых мною, видно, что католики в наших землях украинных отличались большой веротерпимостью: они приглашали наших священников совершать церковные обряды, приносили к ним своих детей для крещения, принимали от них Святое причастие, приглашали их совершать обряды венчания и отпевания умерших. Говоря другими словами, католики участвовали во всех церковных таинствах наших, чем и определяется православное исповедание веры. По жалобе католического духовенства, король Стефан Баторий указом от 1579 года, декабря 15-го, вменил в обязанность епископам Луцкому и Владимирскому прекратить всякое вмешательство православного духовенства в церковные дела католиков под угрозой штрафа в 10 тысяч коп грошей литовских.